Автобиографические заметки поэта, прозаика, драматурга Николая Антонова

Жанр: литературные мемуары 

 

ОТ АВТОРА

Почему жанр воспоминаний? Во-первых, пора по возрасту. Во-вторых, сегодня нет критики, есть междусобойчики, восхваляющие своих фаворитов - в лучшем случае, середнячков (Юрий Поляков, например), а то и вовсе бумагомарателей (Прилепин-Лавлинский, Иванов-Пермский...). Единственное исключение в официальной литературе - Юрий Лунин, чьи произведения достигают хрестоматийного уровня. Особенно хорош у него рассказ «Через кладбище» и превосходна повесть «Пастораль». Однако он как прозаик давно замолчал - и, кажется, надолго, если не насовсем. Так бывает, к сожалению, с некоторыми талантливыми авторами: у них внезапно пропадает то ли желание, то ли способность создавать нерядовые произведения - и, к всеобщей досаде, они умолкают. Увы.

В-третьих, автор знает свои тексты лучше любого критика. А уж о биографии вообще говорить не приходится.

В-четвёртых, это мемуары не простые, а литературные, т.е. они не столько обо мне, сколько о моих произведениях. Сегодня им уделяется слишком мало внимания: они почти не издаются, почти не ставятся на сцене и экране. Причина? На дворе колониальный капитализм. В советское время картина была бы прямо противоположной: издатели и постановщики рвали бы все эти тексты друг у друга из рук. Столь значительны они по замыслу и исполнению. Столь качественны. Столь полезны для человека и общества. Для благополучия государства.

Придёт время - я в этом абсолютно уверен - когда мои произведения будут востребованы широко и активно, причём не только в нашей стране, но и по всему миру. Основание? Я писатель мирового уровня. Особенно хорошо это видно по моим произведениям для театра - пьесам, будь то, к примеру, «Белая чума» о Чехове, «Великим простительно всё» о французской певице Далиде или «Выстрел в Айдахо» о Хемингуэе.

Вот тогда и понадобятся мои литературные мемуары! Правильным будет - подготовить их загодя, т.е. сейчас, чем я и планирую заниматься в ближайшее время.

Это не значит, что я перестану создавать художественные произведения. Нет. Одно другому не мешает. И даже наоборот. Просто буду отдавать предпочтение мемуарам. Причины названы выше.

 

КОГДА И КАК Я СТАЛ ПИСАТЕЛЕМ

Уже в 6-ом классе школы я знал, кем стану, когда вырасту. На уроке английского языка мы переводили стихотворение Байрона «Слёзы дождя». Мне почему-то захотелось изложить его стихами. Вероятно, это было попросту логично - вот и вся причина! Алла Павловна Кузьмина - наша замечательнейшая учительница - искренне удивилась моему стихотворному переводу и щедро похвалила меня. Этого оказалось достаточно, чтобы последовало продолжение. В том же году или немного позднее я переложил с русского на английский язык знаменитое стихотворение Константина Симонова «Жди меня - и я вернусь». В моей англоязычной версии оно начиналось почти один в один, как в оригинале:

 

Вейт ми энд ай ком васк.

Оунли фо э лонг тайм.

 

Ну а дальше надо было учитывать рифму. И у меня вышло:

 

Ит из фо ю май а таск.

Ай коннект виз зат лайн.

 

Для школьника весьма качественный литературный перевод, согласитесь! Остальных строк я не помню, ведь прошло пятьдесят лет. Полвека! Стоит удивляться тому, что уцелела в памяти целая строфа.

Алла Павловна и тут не поскупилась на похвалу. И это совсем окрылило меня - и я воспарил окончательно, т.е. стал поэтом.

Что касается английского языка, то я полюбил его тогда ещё больше. И к концу школы мог легко изъясняться на нём устно и письменно. Даже вёл дневник, излагая всё на английском, чтобы никто из моих домашних не смог прочитать, даже мама (она изучала немецкий), дабы тот или иной мой секрет остался секретом, а тайна тайной.

В Челябинском политехническом институте на первом курсе наша англичанка спрашивала всех, кроме меня и Андрея Батутова. Он тоже здорово знал английский, чему его научил отец, работавший много лет в Индии, где и поднаторел в языке британцев. Меня с Андреем спрашивали только в том случае, если больше никто из группы не мог ответить. Такая у нас была привилегия. За что я навсегда благодарен Алле Павловне и Байрону. Байрону ещё и за то, что, благодаря ему, я полюбил литературу, поэзию, понял и почувствовал вкус к ней. Это-то и сделало меня писателем. Теоретически - ещё тогда.

 

КОГДА И ПОЧЕМУ РОЖДАЕТСЯ В ЧЕЛОВЕКЕ ХУДОЖНИК

Впрочем, для того, чтобы семя взошло, нужна благодатная почва. Ею для меня стала моя родная деревенька Моховое болото, находившаяся в Белебеевском районе Башкирской автономной советской социалистической республики (БАССР). Каждое лето я проводил там, пока дед с бабушкой не переехали в город, продав кому-то свой дом с хозяйственными постройками и огородом.

Там было раздольно и красиво. Деревня всей сотней изб тянулась вдоль глинистой дороги от нижнего своего конца к верхнему либо наоборот. Прямо перед бабушкиным домом (за дорогой) красовалась берёзовая роща, к которой по праву приложим оксюморон Николая Заболоцкого: «Берёзы в стройном беспорядке...» Вероятно, роща произросла сама: ветром нанесло семян - и они дали побеги. Иначе деревья расположились бы как по линейке, ведь сажают их именно так.

Роща славилась ягодами, грибами. Ребёнком я сам лакомился земляникой - мне разрешалось, как и всей детворе, самостоятельно передвигаться в пределах деревни. Никаких маньяков тогда не было, воры и грабители отбывали положенный им срок за решёткой (не то, что сегодня), поэтому опасаться не приходилось. До грибов я было ещё не дорос. А вот бабушка, выйдя проводить корову в стадо, возвращалась часто домой с полным фартучным подолом груздей или волнушек - и тут же засаливала их в деревянной кадушке, стоявшей в сенцах с грибами от предыдущих вылазок в лес.

Молодёжь вечерами устраивала в берёзовой роще вечёрки. Жгли костёр, катались на качелях из двух жердей с дощатой перегородкой между двумя прямёхонькими и очень высокими берёзами. С той стороны рощи в такие часы доносился смех, отдалённые голоса и пение. Но чаще пели соловьи. Вечер напролёт, а потом ещё и ночью. Преимущественно это было щёлканье и свист. Деревенские ребята умели подражать пернатым певцам - выводили соловьиные трели, высвистывая их из натянутой полоски тоненькой бересты, зажав её между губами и придерживая по краям пальцами. Не отличишь - где искусственный свист, а где естественный. До того искусные были свистуны!

Это всё ребята постарше. Они же играли в городки - в овраге по соседству с рощей. Любопытно было наблюдать за их ловкой игрой. Хоть и издалека. Близко не подпускали. Во-первых, ещё мал. А, во-вторых, могло нечаянно пришибить игральной палкой-дубиной.

Ещё правее располагался смешанный небольшой по размеру лесок. Там в тени деревьев пережидало дневной солнцепёк деревенское стадо.

Между леском и оврагом вклинивалось гороховое поле, уходящее в даль, расширяясь по сторонам.

Смешанный же лес произрастал с задней стороны деревни. К нему вели длинные и при этом широкие огороды (каждый по 30 соток), упиравшиеся в меленькую и узенькую речушку, пересыхающую летом до ручья. Надо полагать, её перегораживали вверху и внизу - и получалось два пруда, верхний и нижний.

Если подняться к верхнему пруду по дороге и пройти в том же направлении ещё пару километров, то вы окажетесь перед дремучим лесом, имевшим название Арбуляк. Там и сейчас водятся медведи, рыси, не говоря уже о диких кабанах и волках. 

Я неслучайно описываю довольно-таки подробно окружающую природу. В таком многообразии, красоте и раздолье городскому мальчику с чуткой душой не могло не открыться чудо понимания прекрасного, было от чего ребёнку прийти в восторг и удивление. Так в человеке зарождается поэт, художник.

Вы бывали на родине Есенина в Константиново? На подъезде к селу бескрайнее поле. С высокого берега Оки открываются неоглядные дали. Тут не мог не родиться великий поэт. И он родился - Есенин!

Нечто подобное произошло и со мной. Ребята со двора иногда дразнили меня шутливо Деревней. Это было недалеко от правды, и я не обижался. Потому что, как уже говорилось, все три (!) летних месяца по своей охоте (!) я проводил у бабушки с дедушкой в Моховом болоте. Я набирался там впечатлений, соприкасался с природой, рос умственно и физически. Не будь у меня такого детства, вряд ли из меня получился бы настоящий писатель.

 

НАВЕЯНО МОХОВЫМ БОЛОТОМ

Больше того, родной деревеньке я обязан рождением целого множества весомых произведений. Точнее всего то время и ту жизнь передаёт вот это моё стихотворение:

 

ххх

Доволен я моим уделом -

живу в отеческом краю

и чувствую душой и телом

родство со всем, что я люблю.

 

Милы мне поле, лес, просёлок,

село родимое и дом,

и тонконогий жеребёнок,

и гомон птичий за окном,

 

и небо, пряное от зноя,

и солнца лик, и облака,

и стадо возле водопоя,

и мелководная река.

 

Живу на родине счастливо,

день провожаю и зарю,

восход встречаю молчаливо

и жизнь за всё благодарю.

 

Из текстов в прозе в первую очередь назову новеллу «Журавли». Проницательный читатель, вероятно, давно догадался, что под видом маленькой героини автор вывел себя. Да, это я один раз увидел возле верхнего пруда журавлей и на всю жизнь запомнил их облик. Я был тогда совсем маленький - учился в каком-то из начальных классов, и вот надо же! - соприкоснулся с настоящим чудом, близким к сказке. Журавли никогда не подпускают близко к себе человека, а мне они показали себя, пусть на миг, на короткое мгновение, но показали! Разве мог я после этого остаться равнодушным к природе, не полюбить её однажды и навсегда! И ведь именно она - природа - в первую очередь делает человека художником. Ах вы, дивные птицы, прекрасные и пугливые журавли!

Приведу для иллюстрации кусочек из этого удивительного даже для меня произведения:

«Девочка подняла голову и увидела за прудом, над тамошним косогором двух странных птиц. Очень похожие на виданных-перевиданных ею гусей, они вместе с тем были совершенно другие: на тонких, длинных ногах, грациозные и - одновременно - нескладные до несуразности. Тем не менее, передвигались легко, как если бы не просто двигались, но танцевали, вышагивали».

Какое поэтичное и - главное - точное описание! Спустя годы и годы! Не удержусь, приведу ещё фрагмент: «Впрочем, всё это девочка отметила и разглядела потом, когда, обежав пруд со стороны запруды, вскарабкалась на косогор. Последнее, что она успела увидеть, пока птицы не скрылись из виду, это вытянутые к земле ноги-ходули и растопыренные, чересчур широкие на вид, сильные крылья».

Я как автор вправе гордиться столь удачным и настолько глубоким произведением. Кто не читал, прочтите. Получите истинное эстетическое наслаждение, прикоснётесь к тому, что я называю словом - современная классика.

А вот - моё стихотворение, которое так и названо: «Журавли». Приведу его целиком. Оно того стоит.

 

ххх

Когда кричат, прощаясь, журавли

в лучах закатных нам из поднебесья,

зачем себе мы не находим места

и рвёмся ввысь с встревоженной земли?

 

А журавли летят и окликают,

а журавли волнуют и зовут,

как будто не хотят, но покидают,

как будто оставляют что-то тут.

 

И откричат, и скроются в дали,

как будто обещая возвратиться.

И в этот миг у нас в груди теснится

вся неба скорбь и вся печаль земли.

 

Это произведение - о других журавлях, об осенних, улетающих в тёплые края и потому прощающихся с родиной. Такой журавлиный клин я видел раза два или три за всю мою жизнь. И, вероятно, первое же столкновение с этим противоречием, щемящим душу криком отозвалось во мне пронзительными стихами. Но я не поручусь, что стихотворение явилось бы на свет, не будь у меня той первой, летней, встречи с журавлями, когда они, словно в противовес, спокойны и тихи, даже украдчивы, ведь им предстоит вить гнездо, выводить потомство.

Я позволяю себе детали, подробности, зная, что среди моих читателей много собратьев по перу, в том числе тех, кто ещё только начинает эту трудную дорогу, восхождение в почти отвесную, высокую гору. Мои попутные советы помогут им не оступиться, не дадут совершить ошибку, которая может оказаться непреодолимой. Это очень важно в самом начале писательского пути.

Но я отвлёкся. Вернёмся в Моховое болото. Ныне моей деревни нет. Разъезжаться жители начали ещё в 1970-ых годах. В общем потоке уехали и мои бабушка с дедушкой. В нижней части деревни до недавнего времени ещё проживали два брата-старика, но я слышал, что недавно померли и они. Место заросло, стало непроезжим и даже непроходимым для путника. А всего-то надо было проложить дорогу из райцентра (длиной 12 км), провести газ, как в своё время провели электричество на деревянных столбах, что я тоже запомнил отчётливо, несмотря на малый свой возраст. Свет в домах позволил жителям отказаться от лучины. Но его оказалось недостаточно, и начался великий печальный исход.

Сегодня грустно находиться в этом одичавшем лесном месте. Моховое болото убито политикой «бесперспективных деревень». Кому-то в правительстве сильно было нужно вызвать недовольство существующим строем, дабы подготовить почву для будущей так называемой «перестройки» с её скрытым предательством и обманом. Ещё не ведая об этой злой участи, я сложил стихи о моей умирающей малой родине:

 

ххх

На задах деревеньки убогой,

где ночами грустит соловей,

по лощине течёт неглубокой

обмелевший за лето ручей.

 

Престарелые ивы поодаль

доживают безропотно век.

Скоро примет древесный некрополь

этих дряхлых, незрячих калек.

 

Им мерещатся прошлого звуки -

будто плещется речка у ног.

А прозреют - ослепнут от муки,

вместо влаги увидев песок.

 

Он последний, родник одинокий.

Скоро, видно, умолкнет и он.

И умрут эти вётлы, как боги,

от безмолвия новых времён.

 

Грустное, даже печальное стихотворение. Но что есть, то есть. Враги достигли своей цели. Село убито, колхозы уничтожены. Хлебородная земля заросла сорняками по пояс человеку.

Бабушка с дедушкой тяготились своей городской жизнью. Имея огород, живя в частном доме, всё равно скучали по земле и воле. Дедушка ушёл в 73 года, бабушка незначительно пережила его.

Приведённое выше стихотворение очень понравилось Аршаку Тер-Маркарьяну, заведующему отделом поэзии в газете «Литературная Россия». Из множества предложенных ему для публикации произведений он выбрал почему-то именно эти стихи. Я не знаю причины. Могу только догадываться. Тогда я постеснялся спросить. А теперь уже и самой возможности для этого не стало - не так давно он ушёл от нас, оставив о себе в душах различные воспоминания, в том числе это, моё. Земля ему пухом! Хороший был человек. С душой. С сердцем. А причуды - они есть почти у всех.

Что касается лично меня, то я должен признать: для меня намного важней и дороже другое стихотворение из «деревенского» цикла. Написано оно значительно позже - когда не стало самого дорогого для меня человека: моей мамы. И даже не сразу после смерти - а когда прошло довольно много времени длинной в несколько лет. Просто что-то торкнулось, как озарение, - и родились строки:

 

ххх

Утопая по голень,

вязли ноги в снегу.

Шли от станции полем -

напрямую к селу.

 

Что ни шаг - снова в воду

окунался башмак:

время шло к половодью

и сбегало в овраг.

 

За оврагом деревня -

мы туда и брели.

Там чернелись деревья,

как полоска земли.

 

Только - не приближались,

и я шаг торопил,

и опять погружались

ноги в воду, как в ил.

 

Одного мне хотелось -

поскорее дойти,

скинуть там, где простенок,

обувь мокрую и -

 

в два приёма на печку,

где не мокро, тепло.

Но ступал снова в речку

и не видел село.

 

Рядом мама шагала

и боялась, что я

простужусь - и не мало -

ведь я мальчик, дитя.

 

Накупал ноги вволю

в том весеннем пути...

Ах, сейчас бы по полю

вместе с мамой пройти!

 

Это невероятно, но я до сих по помню все те ощущения, и поле, и снег. Зачем нам дана столь крепкая память? Чтобы помнить и продолжать любить? Чтобы казнить себя за то, что не смог исправить неисправимое? Для чего? Годы идут, но ответа на вопрос так и не возникает почему-то.

«Деревенский» цикл будет неполным, если я не упомяну поэму. Она целиком написана на географии, история Мохового болота. Просто это одно из самых первых моих произведений большой формы, и у него есть один крупный недостаток - привязка к конкретному времени. Поэтому я не публикую весь текст. Когда-нибудь, возможно, переработаю устаревшие места. Сегодня же позволю себе какой-то фрагмент привести для демонстрации, для подтверждения самого факта существования поэмы. Например, вот говорящий кусок - кажется, самое начало, потому что здесь описывается приезд главного героя на родину спустя много лет:

 

ххх

Схожу на повороте на обочину,

растерян, и взволнован, и несмел:

здесь начинается отеческий предел,

рожденным тут завещанная вотчина.

 

Высоко в небе жаворонок крошечный

не то поёт, не то клянёт судьбу.

Трещит сорока, навевая прошлое,

на вековом приземистом дубу.

 

Луг разделён величественный надвое -

легла посередине колея,

широкая и длинная, как мантия,

и прочная, как вожжи и шлея.

 

Теперь лесок. Орешник и черёмуха

кустятся вперемежку. Узнаю!

За ними поле жёлтого подсолнуха.

Как долго не был я в родном краю!

 

А вот и тополь. "Здравствуй, здравствуй!

Ну дай тебя я крепко обниму,

к тебе прижмусь как к названному брату:

известно мне, как грустно одному..."

 

Кажется, стоит доработать поэму и опубликовать. Я посмотрю на неё под этим углом ещё раз и более внимательно. А пока ставлю точку для обозначения конца очередной главы.

 

ЦЕЛИНА

Я не останавливаюсь на достоинствах произведений, потому что они и так видны, очевидны. Тем более что здесь цель иная - показать истоки творчества, происхождение писателя. Где-то о каком-то тексте я непременно буду говорить подробно - когда увижу, что это необходимо. А покамест двинемся дальше.

Родина от слова «родиться». Я же под этим словом понимаю место, где я вырос. На свет я появился совсем в другом месте, а именно в селе Нахимово Баранкульского района Целиноградской области Казахской советской социалистической республики. Считаю, в паспорте так и должно писаться и сейчас, как это делалось в советское время, поскольку теперь Казахстан является отдельным государством, к которому я не имею никакого отношения, а тогда это была всего лишь часть великой и могучей страны под названием СССР (в которой - к месту будет сказано или нет - доллар стоит всего 64 копейки - не то, что сейчас: все 100 рублей). Тем более что не знающие новейшей истории и географии люди - например, гаишники - склонны считать меня мигрантом, в то время как я не был на территории Казахстана с того самого момента, когда моя семья вернулась оттуда на родину родителей - в Башкирскую АССР, а если чисто географически, то на Южный Урал. Это случилось в далёком 1966-ом году.

Попробуйте в США заикнуться об отделении какого-нибудь Штата или в Англии о превращении, скажем, Шотландии в отдельное, самостоятельное государство, вы быстро увидите, что с вами станет. А если предпримете в реальности такую попытку, то, как минимум, тюремный срок вам обеспечен. У нас же ни Горбачёв, ни Ельцин не понесли никакого наказания. Больше того, им многие аплодируют до сих пор - преимущественно, правда, на Западе, что вполне объяснимо. Да будут оба прокляты на веки вечные! Сколько судеб сломано по их вине, сколько страданий испытывают сейчас бывшие жители Советского Союза, и конца не видно мытарствам и муке ни в ближайшем обозримом будущем, ни в дальней перспективе!

И это коснулось всех бывших республик СССР. Вне Российской Федерации жить людям ещё труднее. В массе своей они все здесь, на территории современной России, хотя в перестройку кричали, что обойдутся без нас и даже изгоняли русское население из своих национальных окраин. Нет, я не злорадствую, я просто констатирую факт, что СССР, как и Российская империя, а также теперешний СНГ - это единое, исторически сложившееся многонациональное образование, по причине чего нам во все времена надлежит жить в мире и согласии, помогая друг другу. В противном случае всем и каждому станет худо, что мы и наблюдаем сегодня.

Я специально позволил себе это, шутливо говоря, лирическое отступление, чтобы читатель немного отдохнул от литературы и посмотрел по сторонам и, возможно, задумался о своих и чужих ошибках, если таковые, на его взгляд, имеются.

Однако мне надо вернуться к тому месту, где я остановился. Я родился в Казахстане, потому что в то время родители поднимали там целину, куда мой отец уехал по зову партии вместе со всей семьёй, в составе которой на тот момент были только две дочери - мои старшие две сестры. Сам я совсем не помню того периода, так как на момент возвращения оттуда мне было неполных четыре года.

Помню лишь поезд, почему-то полупустой, и полку второго этажа, на которой я, видимо, и ехал. Либо смотрел на неё снизу, желая залезть туда. Наше купе - самое первое моё воспоминание в жизни. Видно, тогда и включилась моя память.

Отмечу несколько важных моментов, о которых знаю от родителей или от сестёр. Когда я родился - четвёртый по счёту ребёнок и наконец-то мальчик! - отец устроил по месту жительства чуть ли не всенародные гуляния: угостил вином и закуской не только наших соседей, но и всю ближнюю округу. Пировал несколько дней подряд. Дополнительной радостью было то, что повитуха по моему крупному весу или чему-то другому выдала более, чем перспективный прогноз: непременно станет генералом!

Надо признать, что её клишированное пророчество сбылось на все сто процентов: в литературе я вполне достиг генеральского уровня и даже превзошёл его - сегодня невозможно найти ни равного мне драматурга, ни эксперта. В прозе и поэзии, пожалуй, ещё отыщутся достойные конкуренты. Кто-то, может быть, даже превзойдёт меня чем-нибудь - например, тем, что я не пишу романов. Но масштаб и значительность моих произведений отодвинут в сторону и его. Так, к примеру, полуторастраничный рассказ Чехова «Ванька Жуков» - один - перевешивает все многотонные романы Достоевского вместе с его болтовнёй про слезу  ребёнка и красоту, которая якобы спасёт мир, но почему-то до сих пор не спасла и никогда не спасёт. Вас убедило моё мнение литературного эксперта и критика? Полагаю, да. Потому что я привёл неопровержимый аргумент! 

Однако вернёмся к Казахстану. Казахстанские степи очень красивы. Особенно весной: утопают в цветущих сплошным ковром тюльпанах.

Летом в тамошних местах жарко, зимой холодно и очень снежно.

Первое время мы жили в степи в вагончике. Потом - в деревнях и посёлках, куда отца переводили по работе. Надо сказать, что он прошёл путь от простого комбайнёра до директора зерносовхоза. Отец часто был на работе по целым суткам, и мама справлялась с нами одна. А мы - это ещё одна дочь передо мной и сын после меня. Итого: пятеро детей. Вода была привозная - и мама купала своих малышей в корыте, натаскав в него снега и растопив снег на плите. Купала она нас часто - для того, чтобы мы поскорее выросли. У кого ещё есть или была такая мама? У меня, у нас с сёстрами и братом была!

Зимой случались такие снегопады, что невозможно было открыть дверь. Приходилось вылезать через окошко и откапывать лопатой вход. А метели были такие, что можно было заблудиться, не дойдя до собственного дома в знакомой-перезнакомой деревне.

Холодный климат, частые метели, конечно же, сказались на мамином здоровье. В частности, у неё рано проявился полиартрит. Суставы начали болеть чуть не смолоду и мучили до последних дней. Я уже не говорю о более мелких болячках.

Спрашивается, зачем отец не сбежал оттуда при первой возможности, ведь семья важнее? Он так не считал. Более важным он считал долг перед партией, перед Родиной. В отличие от Горбачёва с Ельциным (карьеристы, перевёртыши), мой отец был настоящий коммунист и не боялся трудностей и сознательно жертвовал здоровьем своим, здоровьем жены и детей. И только когда старшей дочери пришла пора идти в среднюю школу, мы оттуда уехали за неимением таковой.

Зато отец был вправе гордиться своим вкладом в великое дело - освоение целины. Сегодня лгуны врут, что зря распахали степь: из-за этого, дескать, появились суховеи. Ничего подобного! Ветра там были и до того. А вот летних суховеев стало намного меньше, потому что голых полей уже практически нет: на них растёт, благоденствуя, пшеница. Причём самые элитные, как теперь принято говорить, сорта. Все они в массе своей сегодня идут на экспорт, в обмен на валюту, в чём велика заслуга советских целинников, в том числе моего отца.

Отец порывался съездить когда-нибудь туда, на родину своих троих младших детей. Путешествие постоянно откладывалось по каким-то причинам и под конец было отменено насовсем: Казахстан в 1990-е годы стал отдельным чужим государством, и поездка уже не могла принести той радости, которую все мы испытали бы, вновь оказавшись там, где некогда жили трудно, но счастливо.

 

ПОСЛЕ ЦЕЛИНЫ

Сказав А, я должен сказать и Б. Дело в том, что я потянулся к перу, можно сказать, по наследству. Отец достаточно хорошо владел литературным языком, газетными жанрами, потому его охотно печатали газеты. В советское время на гонорар можно было купить что-то существенное и даже прожить несколько дней (не то, что сейчас). Для многодетной семьи газетный заработок отца был хорошим подспорьем. На большее отец не замахивался, если не считать автобиографии, где он рассказал о трудном своём детстве сироты: мать рано умерла, отец женился на другой, мачеха оказалась более лютой, чем во всех русских сказках.

В этом месте я открою вам небольшую тайну: отец послужил прототипом в моей новелле «Марьина дорога». Это видно по следующим строкам:

«Говоря так, Марья имела в виду своего мужа. Фёдор не раз говаривал ей:

- Да не позорь ты меня, Марья! Что люди скажут? Коммунист, председатель - а верит в поповские штучки...»

Отец был категорически против религии, потому что рано понял, что любая религия - обман, способ закабаления человека и даже целых народов.

Умирая, он не дал надеть на себя нательный крест, как старшие сёстры ни пытались сделать это уговорами и даже хитростью, т.е. остался атеистом. Вот почему Ельцин запретил Коммунистическую партию Советского Союза (КПСС): настоящие коммунисты не меняют своих убеждений. Они всегда готовы на подвиг и никогда на предательство и ни за что не приняли бы капитализм. Жаль, что среди них в тот момент не нашлось лидера уровня Лукашенко. Он бы не позволил уничтожить и разграбить СССР.

Вся жизнь моего отца доказывает это. В том числе те случаи, когда ему грозили расправой, а он всё равно стоял на своём. Где и когда это было? На целине, когда он был директором зерносовхоза, оберегая от воровства социалистическую собственность, и потом, когда стал главным газовиком города, допускающим к эксплуатации все вводимые в строй газопотребляющие объекты, из которых ни один из них не был им принят, покамест не были устранены даже малейшие недостатки (вплоть до того, что заново раскапывалась траншея и производилась переукладка труб). Эксцессы из-за невыполнения сроков сдачи и неполучения премии случались, но все они заканчивались для отца, к счастью, благополучно.

В новелле же иной, трагический, конец. У главного героя погибает жена, замёрзнув насмерть в поле: из-за метели Марья сбилась с пути и, как ни искала до самой темноты дорогу, так и не смогла её найти... Но погибла она, главным образом, по другой причине: Марья завернула в собственное пальто своего ребёнка и тем спасла его. Так что финал вместе с тем светел, если не сказать счастлив для малыша и где-то для его отца, Фёдора. Вот такая тут противоречивая коллизия! А это и есть настоящее, высокое искусство, классика.

Новеллу целиком, как и все упоминаемые в мемуарах произведения, можно прочитать здесь же, на Сайте высокой литературы, - говорю для тех, кто этого ещё не знает.

Образ Фёдора навеян, конечно же, моим отцом. Он был всегда строг, но справедлив. Таким и должен быть настоящий родитель, если он желает добра своему чаду. Кто только гладит по головке, забыв про строгость, тот, как правило, растит паразита и подлеца. Исключения я оставляю за скобками.

Возвращаясь собственно к моему отцу, я должен сказать, что виноват перед ним. Чем? У меня нет ни одного произведения ни в стихах, ни в прозе, которое целиком и напрямую повествовало бы о нём. А ведь он заслуживает! Более чем!

Почему так получилось? Тут виновата традиция. В русской литературе давно утвердился образ матери. Что до отца, то я даже затрудняюсь сходу привести какой-нибудь обратный пример. «Братьев Карамазовых» я в расчёт не беру, так как это искусственная, нарочитая литература, подлог.

Больше того, там, где в действительности был отец, у меня однажды оказалась мама. Я имею в виду рассказ «Ранняя осень», а ещё точнее - момент проводов. Это отец провожал меня из родного городка Октябрьский в соседний город Туймазы, где есть железнодорожная станция. Именно он коротал со мной ночь на неуютном вокзале в зале ожидания, именно он посадил меня в поезд до Челябинска, где мне предстояло учиться на инженера-электрика в политехническом институте. «Сынок! - напутствовал отец. - Эта профессия тебя прокормит хоть в городе, хоть в деревне - не то, что писательская стезя».

Так считал отец - и я ему подчинился, хотя хотел учиться именно и только в Литературном институте имени Горького в Москве. Пройдёт больше десяти лет, прежде чем я стану студентом моего заветного вуза, но стану. А пока мы сидели в холодном полупустом зале, дожидаясь поезда, и разговаривали о чём-то пустяковом, незначительном. В противном случае я бы запомнил более точно, как и о чём мы говорили той бесконечно долгой ночью. Поезд «Москва - Челябинск» приходил лишь под утро - и стоило большого труда его дождаться.

Странно или нет, этот эпизод не вошёл в рассказ «Ранняя осень». Есть только одно упоминание отца, причём по другому поводу и в другом месте:

«Мама всё поняла и, чтобы отвлечь меня от грустных мыслей, стала читать вслух письмо от отца. Отец ужасно радовался моим успехам, строил планы, а я...

Кажется, в ту минуту я особенно остро начал понимать, чего лишился, уехав в чужой город».

- Я виноват перед тобой, отец, - хочется воскликнуть мне здесь, чтобы он меня услышал. - Я постараюсь исправить свою ошибку.

Он знал, что я пишу и что меня публикуют. Но ни стихотворения, ни рассказа я про отца не написал. Ни при нём, ни после. Причины мне не понятны, не известны. У меня есть одна давняя задумка на его счёт. Возможно, я смогу воплотить её, не слишком далеко откладывая написание. Если получится. Если идея окажется продуктивной. А отец ни разу не упрекнул меня. В том числе за то, что я бывал у своих родителей лишь короткими наездами и почти всё время при этом посвящал маме или моим приехавшим со мной детям, но не ему. Только лишь тогда, когда он овдовел, мы однажды провели с ним долгий вечер с посиделками допоздна. Отец даже выпил со мной за компанию в несколько приёмов рюмку водки, что было совсем нехарактерно для него, не пившего горькую совсем едва ли не на протяжении всей жизни после того, как он однажды поставил точку на ней. Причём он это сделал, не столько глядя на себя, сколько на других.

Такой вот - сильный и правильный - был у меня отец. Его бывший начальник на похоронах сказал, обращаясь к нам, детям:

- Будьте достойны своего отца!

Короче, лаконичнее не скажешь. Но в этой короткой фразе выражена вся суть, дана точная и ёмкая оценка всей трудовой деятельности отца и его личностных качеств. Я воспринял слова директора горгаза как назидание, завет и стараюсь ему во всём соответствовать. Впрочем, я и раньше брал пример с отца. Потому что он воспитывал именно так - личным примером. Он не курил и не пил, не сквернословил, никогда не поднимал руку и не повышал голоса. Достаточно было одного его строгого взгляда. И я следую отцу во всём, в том числе - в литературе - стараюсь быть честным, бескомпромиссным, как он. И мне, его сыну, это удаётся. На то ведь я и сын.

 

ТРАЕКТОРИЯ ИСКУССТВА

Рассказав, хоть и кратко, об отце, я не могу не поведать о маме. Тем более что о ней-то я написал, как было выше сказано, и в стихах, и в прозе. Покажу вам, например, вот это стихотворение:

 

ххх

Ты сейчас, наверно, на берёзу

смотришь, мама, с думой обо мне.

На глазах твоих скопились слёзы,

и мой образ видишь ты в окне.

 

Ту берёзу тонкую когда-то

обломила буря пополам.

Как она сумела, бедолага,

снова прикоснуться к небесам?

 

Так однажды я едва не умер.

Не казни себя за недогляд:

память - что испортившийся зуммер

много-много лет тому назад...

 

Вы обратили внимание на чудесную находку? Она случайна, но здесь как нельзя к месту! Испорченность зуммера как бы подтверждается сбоем в последовательности изложения. Словно глюкнул прибор - и произошёл слом строки, инверсия. Причастный оборот споткнулся, растянулся, но не утратил смысла, а, наоборот, обогатил, уточнил содержание, стал как бы демонстрацией, подтверждением изречения, мысли.

С другой стороны - на уровне подтекста - этот смысловой сбой может означать сильное волнение, с которым не сразу или не до конца справился рассказчик, заново переживая тот опасный в его жизни момент. Тем дороже для матери слова, сказанные далее её любящим сыном:

 

Не печалься обо мне, родная:

жизнь моя наладилась давно.

Ты б жила - и большего не надо.

Не гляди так грустно за окно.

 

Под окнами родительской квартиры много лет жила эта пораненная берёза. И её грустный образ спроецировался в стихотворение. Потом сосед снизу спилил её - якобы загораживала солнце. Теперь на месте берёзы зияет пустота. Странное от этого ощущение: в стихах она жива, а на деле её уже нет. Впрочем, это ощущение возникло гораздо позднее.

Стихотворение абсолютно точно передаёт мамино ожидание: не идёт ли через двор сын? Она вглядывается из окна в вечерние сумерки, стараясь разглядеть знакомый силуэт. Я не знаю, известно ли ей было знаменитое стихотворение Есенина о матери или нет. Но вела мама себя всегда так, как есенинская родительница. Или все мамы таковы?

Любовь к матери способна подвигнуть человека на подвиг. И может, напротив, заставить уклониться от важного поступка, струсить. В такое роковое положение поставлен у меня герой стихотворения «За минуту для смерти». Приведу произведение целиком:

 

Гибнет сводная рота -

сеет смерть пулемёт.

Он у самого дзота

пулей ранен в живот.

 

Притворившийся мёртвым

он в сугробе лежит,

глазом за пулемётом

смертоносным следит.

 

Враг поверил как будто -

кровь окрасила снег.

На расчёты минута,

больше времени нет.

 

В замешательстве рота -

в смерть поверит и свой.

Вслед уж двинулся кто-то,

точно бык на убой.

 

Тает, тает минута.

но в сознанье не страх.

То душевная смута

отдаётся в висках.

 

Так колотится сердце -

тело зыблется аж.

Отчего-то из детства

выплыл белый мираж.

 

Сквозь окошко в вагоне

несмышлёныш ещё

на толкучем перроне

ищет мамы лицо.

 

И почуял солдатик,

как в родной стороне

у сыновней кровати

мать качнуло к стене.

 

Между ними живая,

знать, не разорвалась

от рожденья святая

вековечная связь.

 

Им двоим лишь понятна

перекличка сердец:

сын пойдёт на попятный -

не посмеет боец.

 

Сына мать перекрестит,

сына благословит

за минуту до смерти...

Он ещё не убит.

 

Посмотрите, что тут происходит! Мысленный диалог сына и матери, умирать ему или остаться в живых? И мать благословляет сына на подвиг в слабой надежде, что крестное знамение его убережёт, может быть.

Сказать, что это - выдающееся стихотворение - значит, ничего не сказать. Добавить: оно же ещё и художественное открытие - всё равно мало. И главное - даже не оценка, а применение. Такие стихи должны быть напечатаны не просто в книжке, а непременно в школьном учебнике по литературе или хотя бы в хрестоматии. Однако там сегодня присутствуют совсем другие современные авторы с их, как правило, неумелыми проходными стишками или прозаическими неудобоваримыми текстами. Вот где досада и беда наша, всероссийская!

Конечно же, тут обстановка другой войны - Великой Отечественной. Но для воспитания патриотизма не суть важно время действия. Важен вес поступка, подвиг. Он здесь такой же, как у отцов, дедов, прадедов. Значит, как минимум, достаточный.

Вот какие значительные стихи рождаются, когда автор воспитан правильно, когда у него профессиональное литературное образование, когда он любит Родину и когда у него есть столь чуткая и жертвенно любящая мама!

Резким, наверное, будет переход, если мы шагнём от войны сразу в мирное время. Просто я не воевал и не являюсь военным писателем. Поэтому я продолжу тему матери всё-таки на мирном, если можно так выразиться, материале. Я хочу показать вам ещё одно стихотворение. Оно отличается от предыдущего тем, что адресовано лично моей маме. Оно о ней и только о ней, а не просто о некоей героине. Вот это произведение:

 

ххх

Научи меня, лёлька, молиться

и молитвам меня научи.

Мне ночами бессонными мнится,

что я слышу глас Бога в ночи,

а прислушаюсь - тишь неземная,

тишина вековая вокруг -

для того ли, чтоб мать вспоминая,

услыхал её жалобы вдруг?

Знаю я: она ропщет на  Бога,

проклинает, изверясь, судьбу.

А они незлобивы недолго,

если верить людскому суду.

Богоматерь одна безответна -

всё простит: оговор и хулу -

и она была некогда смертна

и роптала, страдая в миру.

Знаешь, лёлька, на днях хоронили

старика из квартиры внизу.

Все собаки в подъезде завыли,

ну а мама смахнула слезу

и сказала спокойно и мрачно:

«Вот счастливчик! Скорей бы моё

прекратилось мученье  цыплячье...»

Ты не сразу узнаешь её.

Хворь её неизвестная гложет,

мать не есть ничего и не спит.

Да и лечь-то она уж не может,

еле ходит и еле стоит.

Ты научишь молиться - я стану

Богоматерь и Бога молить,

чтоб они залечили ей рану -

ту, что в сердце болит и болит.

И молиться, поверь, не устану.

Ну а если не вымолю я...

Я тогда против Бога восстану.

Да простит Богоматерь меня!

 

Я захотел показать вам это стихотворение, потому что в нём частный случай вдруг поднимается до обобщения, причём до самого что ни на есть предельного проявления - сын замахивается на самое святое из того, что тут может быть: на мать Иисуса - ради своей болящей матери - и готов понести заслуженную кару. Если его не услышат. Он даже не допускает иного расклада - что там вовсе не способны слышать. Он готов обрушить свой праведный гнев в случае отказа на всех и вся, включая самого Христа. Причём наш герой знает, что подобное не прощается, «если верить людскому суду». И всё равно дерзит и дерзает. Это ли не сыновья любовь, к тому же в крайней степени?! И кто из вас и где видел эти стихи - в каком школьном учебнике? Никто и нигде?

Если же говорить о жанре прозы, то тут главное у меня произведение о маме -  упомянутый выше в одной из глав рассказ «Ранняя осень». Это самое сильное моё прозаическое произведение! Либо одно из самых сильных. Оно о вечном, о непреходящем, о святом - о матери! Чтобы его написать, требовалось необходимое и достаточное - наличие такой мамы, как у меня. Мне повезло. Мне было, от чего оттолкнуться. Чему посвятить. Что восславить. Это видно и чувствуется уже по врезке к рассказу:

«И теперь, спустя годы, вспоминая о том расставании, я ясно вижу перед собой лицо матери: сперва столь близко, что различаю влажный след слезы возле родинки, и мгновением позже - на расстоянии. Я узнаю родные глаза, всматриваюсь в них, напрягаю волю и память, силясь прочесть тот прощальный взгляд, но не успеваю: лицо как-то вдруг отдаляется, и только чёрный квадрат привокзальной площади блестит вдали. Начинался дождь, наступала осень».

Что это, как не подлинное искусство, как не самая настоящая классика?!

А всего-то будущий писатель -  юноша - уезжал из дому на учёбу в другой город, что предполагало возвращение домой через пять лет для дальнейшего проживания здесь же. Однако в последствии оказалось, что он уехал насовсем. В дальнейшем в родном доме я буду бывать только наездами - сначала в студенческие каникулы, потом во время отпуска по месту основной работы либо в праздники или выходные дни. Об этом в момент отъезда никто и ничего не знал. Просто на сердце была какая-то непонятная тревога. Она-то и стала лейтмотивом рассказа.

Эту интонацию задаёт заявленная выше врезка к рассказу. Перечитайте её ещё раз - и вы убедитесь, что всё обстоит именно так. Дальше настроение меняется. Но ненадолго. К концу повествование выходит на ту же ноту:

«Я не успел дойти до своего места, как автобус тронулся.

Я помахал из окна.

Мама смотрела на меня и мимо меня, куда-то вдаль. Задумавшись, она глядела сквозь годы, что ждали её впереди. Годы молчаливой материнской любви. Годы напрасной надежды на возвращение сына».

Копец! Даже не верится, что это написал я. Я не собирался складывать гимн. Но он сложился. Вопреки ожиданиям и планам. Во славу мамы и её материнской любви.

Произведение охватывает, собственно, один день - посещение матери сыном вдали от отчего дома - и краткое описание того, что ему предшествовало и что сталось потом. Только и всего. Но это же целая жизнь! И она уместилась в одном коротком рассказе - как понимал этот жанр Чехов, к месту или нет будет здесь упомянуто его уважаемое имя.

Вспоминается один острый момент. Он не вошёл в содержание рассказа. А случай был пустяковый и вместе с тем опасный. Мы с мамой шли со снятой ею квартиры в больницу. Время было позднее. Вероятно, маме надо было на ночное дежурство - она подрабатывала санитаркой, чтобы ухаживать заодно за моей сестрой, выведенной в рассказе под видом тётушки главного героя.

- Да ну! - кто-то скажет недовольно. - Семейная сага какая-то.

И я отвечу ему: зачастую именно так складывается произведение искусства - из были, даже из вполне бытовой истории, поднятой художественными средствами до литературного шедевра. Здесь всё произошло именно так, за что спасибо всем прототипам и высшим силам: они все события расставили как надо.

Однако я не досказал про тот эпизод. В подворотне из темноты резко вышел навстречу нам подозрительный тип - верзила с явно недружественными намерениями, что прочитывалось по его напряжённой и одновременно угрожающей походке. Через мгновенье вполне можно было ожидать: «Гоп-стоп! Деньги быстро сюда и драгоценности!» При этом в руке громилы мог поблескивать нож. Я не успел испугаться от неожиданности, как мама сжала в локтевом сгибе мою руку (мы шли под руку), да так сильно, что я при всём желании не смог бы оказать сопротивление грабителю. Это-то и остановило его или что-то другое? Он лишь замер на секунду-другую, дав нам пройти в узком проходе, и неспешно двинулся в ту сторону, откуда было появился.

Этот примечательный эпизод более, чем красноречиво характеризует мою маму. Она готова была оборонять от обидчика своего уже взрослого сына, ещё вчерашнего, правда, школьника. И в этом она вся. Однако данная сцена с грабителем или его прообразом не захотела войти в рассказ, чтобы стать его частью. Не пригодился данный персонаж и в остальных произведениях подобного типа. Спрашивается, почему? Вероятно, его предназначение состояло именно в жизненной плоскости, а не в траектории искусства. Другого объяснения здесь нет. Из чего я делаю вывод, что то происшествие было по-настоящему опасным, и нас с мамой кто-то попросту оберёг.

В противном случае не было бы этого хрестоматийного рассказа. Но был бы другой, с детективным сюжетом. Либо ничего бы не было - при плачевном исходе. Всем в жизни и литературе распоряжается фатум.

Позволю себе хотя бы немного сказать о маме как человеке. С ней невозможно было спокойно передвигаться пешком по городу. Её без конца окликали по имени-отчеству, останавливали хоть на минутку, заводили разговор, расспрашивая о здоровье и жизни, благодарили за какие-то давние добрые дела. За свою жизнь она сменила несколько профессий: работала пекарем, библиотекарем, санитаркой... И всюду люди были признательны ей. Я их понимаю! Второго настолько же порядочного и отзывчивого человека найти трудно.

Маминой мечтой было - стать врачом, работать в больнице. Однако мама вынуждена была бросить учёбу, так как в санчасти, где проходила практику, вдруг выяснилось, что она не может смотреть на кровь - не то, что причинять боль, делая, к примеру, укол. Пришлось переквалифицироваться в санитарку. Однако эта работа не вполне устроила её, и мама переменила профессию. Так происходило несколько раз. И все её коллеги либо пациенты, я так понимаю, помнили её порядочность и доброту даже спустя годы и всегда были рады новой встрече с ней.

У мамы было удивительное свойство характера: она рекордно быстро находила контакт практически с любым человеком. Вероятно, это тоже сказалось на её, скажу так, популярности в молодые годы и в более позднее время.

Наконец, нельзя не отметить её способность к языкам: с татарами мама разговаривала на татарском языке, с башкирами на башкирском, с казахами на казахском... Наверное, это также располагало её к собеседникам.

Однако вернёмся ещё на минутку к самому рассказу о ней, к «Ранней осени». Кроме встречи в подворотне, все остальные действительные события вошли в канву, в сюжет, причём без каких-либо значительных изменений. Кратко отмечу их. «Приехал я с опозданием. Все абитуриенты были уже определены, и меня поселили в комнату одного». Так было на самом деле. Как и дальнейшее проживание в общежитии на границе с парком - окраиной старого леса. Парк и сейчас цел и по-прежнему является любимым местом отдыха жителей Челябинска. И летучие мыши в рассказе оттуда же, из парка. И старушка, доедающая объедки в столовой, тоже взята из реальности, но уже Кургана, равно как и детская площадка с детворой. Всё это имело место в действительности. И всё без исключения вошло, уместилось, вписалось, чему нельзя не удивляться даже сейчас, даже мне, автору. Это чудо какое-то и вместе с тем обыкновение! Так бывает всегда, когда суждено родиться настоящему произведению искусства, золотому изделию высшей пробы.

Какое счастье, что произошло именно так! И теперь, когда уже много лет нет на свете моей мамы, есть рассказ о ней, причём не просто рассказ, а достижение, шедевр, высшая планка прозаического искусства. И мама будет в нём жива всегда - и через год, и через десятилетие, и через века. Будет жив и сам рассказ. Потому что настоящее искусство вечно!

 

«ГОРОД НЕФТЯНИКОВ И ПОЭТОВ»

Я рассказал о родителях и их влиянии на моё формирование как писателя. Однако на меня повлияли не только они, но и город, в котором я вырос. Он называется Октябрьский. Ему дали это имя в честь Великой Октябрьской социалистической революции, упразднившей разделение людей на богатых и бедных. Город с таким же названием есть на выезде из Москвы, если двигаться по трассе М-5 в сторону Рязани. На пути в Уфу вы тоже увидите с правой стороны от дороги населённый пункт, который также называется Октябрьский. Вероятно, в целом по стране городов и посёлков с таким наименованием наберётся довольно большое количество, ведь это имя присваивали в память о наиглавнейшем событии 20 века.

Это - что касается названия города. Основан же он в 1946 году, вскоре после Великой Отечественной войны и сразу после открытия Губкиным крупнейшего нефтяного месторождения, названного Туймазинским по имени близлежащего города и превосходящего по запасам рекордные Грозненские залежи, известные с 19 века. С той поры и поныне нефтяник - самая главная профессия в нашем Октябрьском. В начале 1980-х вышел коллективный поэтический сборник, составленный из публикаций в городской газете. Его так и назвали: «Октябрьский - город нефтяников и поэтов». Я присутствовал там с каким-то стихотворением. С каким именно - не помню. Вероятно, это были стихи, посвящённые родному городу.

В то время я жил в Уфе - столице Башкирии - и много печатался там. Видимо, поэтому не придал большого значения публикации в коллективном сборнике. Что касается поэтов, то в нашем Октябрьском действительно много людей пишущих. Я убедился в этом очередной раз, когда лет десять назад организовал и провёл в городе конкурс короткого рассказа. Несмотря на сложность жанра, участников было достаточно много и все произведения были вполне профессиональными.

Очередное подтверждение до меня добралось совсем недавно - в минувшем году: простой октябрьский нефтяник Вячеслав Калинин сочинил песню, которую по праву можно считать гимном города. Настолько всё точно и хорошо в этих стихах. В музыке, кстати, тоже. Видимо, у автора есть бардовский талант.

Поэтичность, романтизм города вызваны, скорее всего, его расположением почти на границе между Башкирией и Татарией: перейди по мосту через речку Ик - и ты окажешься в соседней республике. При этом на часах возникает разница в 2 часа. Словно ты шёл 120 минут, а не 3 или 5.

Ещё, возможно, сказывается то, что город лежит в котловине между горами. Облака не могут закрыть солнце - и солнечные дни у нас стоят часто даже зимой. А солнце - это энергия, радость, молодость!

Родному городу я обязан своим первым состоявшимся авторским произведением (о стихотворных переводах говорилось выше). У него есть изъяны (например, неточность рифмы), но я всё-таки покажу его вам. В нём виден я тогдашний. Ещё школьник. Потенциал тоже проглядывает. Итак:

 

ххх

Полетел с тополей вечно юных

пух, на землю ложась у воды.

Сколько было и лёгких, и трудных

дней в их жизни кипучей страды!

 

Помнят ветви, как гнул их нещадно

ветер хлёсткий до самой земли,

и как солнце им щедро и жарко

слало свет, чтоб подняться могли.

 

И они поднимались все, словно

взвод солдат, пригвождённый к земле

ураганным огнём миллиона

батарей в окружённом селе.

 

И в войну без мольбы становились

под топор, под пилу, под тесак

и живьём, по-геройски ложились

под чужой обезумевший танк.

 

А сейчас кто-то пух тополиный

жжёт бездумно, не зная того,

что им память жива и хранима

а огонь обжигает её.

 

Почему тополя стали героем стихотворения? Во-первых, тогда негласно было принято жечь тополиный пух, дабы он не перелетал с места на место, не лез в глаза и ноздри. Во-вторых, тополиная роща с озером перед ней скрашивала мой вид из окна нашей новостройки: город был молодой, деревца на аллейках тоже - жиденькие кустики. Живописными были только они - тополя вдалеке.

Родная речка Ик вдохновила меня на одно из первых моих стихотворений, состоявшихся на все сто процентов. У него, к сожалению, не летний антураж. Но будем довольствоваться тем, что имеется:

 

ххх

Предзимье затянулось в том году.

Я шёл к реке и чувствовал усталость

во всём: и в замерзающем пруду,

в листве, что облетела и слежалась,

в недвижной роще, в поле, в небесах,

ещё не отягчённых облаками,

и в лике солнца, вставшем над холмами,

и в птичьих одиноких голосах.

 

Зимы ждала природа терпеливо,

и снега первого, и первых холодов.

Ик воды нёс свои неторопливо

меж голых и пустынных берегов.

И я стоял - последний посетитель -

прощаясь с ним до будущей весны.

Служитель вечности и тишины,

он мой судья, мой вечный утешитель.

 

И жизнь моя - подобие реки:

я не ищу ни счастья, ни покоя,

не жду любви и не боюсь тоски,

и лучшая мне не завидна доля.

Но верю я, что мой обычный путь

разумен, прям, что я на что-то годен

и потому, участлив и свободен,

мир лучше сделаю хотя бы на чуть-чуть.

 

Юношеский максимализм, то созидательное время - всё чувствуется в этих искренних и очень чистых строках. Прошло множество лет, но я остался верен своему давнему и немного наивному завету. Наверное, это, скорее, хорошо, нежели плохо. Если бы, скажем, я умел или хотел бы хитрить, моя поэтическая карьера могла сложиться по-другому - более удачно, что ли, или более успешно. Но я ни разу не изменил моей музе, поэтому и она осталась верной мне, по причине чего на свет продолжают выходить из-под моего пера всё новые и новые достойные произведения, чему я, конечно, очень и очень рад. Противоположная ситуация меня бы очень сильно огорчила, равно как и написание заурядных текстов, чем ныне грешат чуть ли не все известные современные писатели.

Сегодня родной город я узнаю с трудом - настолько он разросся, вытянувшись на десятки километров в сторону Уфы. Заводы и фабрики, включая гигант «Автоприбор», прекратили своё существование в массе своей ещё в 1990-е годы - в результате ельцинско-гайдаровских «реформ», уничтоживших российскую промышленность. Я на знаю, на что и как выживают в сегодняшнее безработное время октябрьцы. Значительная часть населения работает вахтовым методом далеко от дома - в Сибири. Своей нефти почти не осталось. Нефтекачалки еле движутся - не то, что в моём детстве, т.е. полвека назад. А если нефть закончится совсем - и не только в Башкирии, но и в Сибири? Будем закупать у США? Втридорога? Как это было с ленд-лизом? Они свои углеводороды не тратят: все месторождения у них заморожены на случай войны. Обирают весь мир, а своё держат под семью замками. Почему же мы так расточительны?

Ельцин, когда рвался к власти, упрекал СССР в зависимости от нефтедолларов (хотя их доля в экономике была ничтожной) и обещал снять страну с нефтяной иглы (чего тоже не было). Однако, став президентом, всё сделал с точностью до наоборот. С тех пор Российская Федерация - сырьевой придаток Запада, и нефть туда течёт уже не узеньким ручейком, а бурным потоком. Вот цена его фарисейства и угодничества Штатам!

Разграбление страны в 1990-е годы многих ранило до глубины души. А некоторые вообще не смогли пережить этот обман и предательство. Один из них - мой родной дядя. Он ушёл из жизни добровольно, не смирившись с происходящим. Я посвятил ему стихотворение. Оно родилось само собой по причине случившегося так неожиданно и страшно. Он сделал это не с первого раза. В стихе описана предыдущая попытка, несостоявшийся суицид:

 

ххх

Леса мои, хранители мои!

В последний раз я к вам пришёл с поклоном.

Уж не жилец я: чую, как мозги

от музыки мертвеют похоронной.

 

История моя известна вам:

сожгли мне душу огненные муки.

Нет силы жить. Рукам свободу дам.

Давно к петле мои стремятся руки.

 

Сейчас зима. И, смертника, меня

уснувшим вам не удержать, как летом,

когда я плакал у живого пня,

согласного со мною - человеком.

 

Вы знаете, как страшно умирать!

Мне жутко самому средь сухостоя:

деревья мёртвые упёрлись в пядь

земли родной, как висельники стоя.

 

Им отходную спели соловьи,

и иволга над ними причитала.

Мне ж, грешнику с ошейником петли,

церковный хор не пропоёт хорала.

 

В роду людском иной царит закон,

и тяжкий грех я унесу в могилу.

Обступят черти с четырёх сторон

меня, едва на гроб навалят глину.

 

И я явлюсь к Всевышнему на суд.

Зачтутся ль мне прижизненные муки?..

Но что это? - подснежники цветут,

и гладят их мои чужие руки.

 

1990-е годы описаны у меня в пьесе «Скорей бы рассвет». Вернее, не само время, а то, что происходило тогда. В моём варианте этот беспредел был на руку лишь считанным единицам - в частности, главному герою пьесы: киллеру, быстро и сильно разбогатевшему благодаря частым, множественным и дорогим «заказам». Его антагонистом выступает Анатолий, поэт и художник. Они бывшие одноклассники, равно как и все остальные действующие лица, кроме жены наёмного убийцы.

По традиции вся компания рассчитывает встретить рассвет на мосту через речку их юности. В прообразе это, конечно же, мой родной Ик. Когда я учился в старших классах, он стал мелеть - и его перегородили плотиной, выкопав экскаваторами для реки новое русло. Это тоже вошло в пьесу. Причём очень органично и поэтично. А потом речка вернулась в своё русло. Для этого понадобилось достаточно много лет. У меня тут имеет место аллегория, намёк на то, что надо бы вернуть и прежнюю жизнь. И у моего поэта, художника родилось стихотворение:

 

ххх

Речка вернулась в старое русло,

но не вернулись года.

Возле плотины сыро и пусто.

Схлынула в реку вода.

 

Голуби сбились  в робкую стаю:

вскинутся, но не летят -

будто минувшую жизнь окликают,

чтоб возвратилась назад.

 

«Голуби, голуби! Что ж вы кричите?

Время не двинется вспять.

Видите, солнце застыло в зените

и покатилось опять.

 

Время не солнце, время не речка -

невозвратимо оно.

Время одно среди сущего вечно,

только ему всё равно -

 

речка вернулась в старое русло

или случилась беда.

Катится речка, катится к устью.

Время - вода.

 

Написать небанально, ново о времени, дать ему определение - задача сегодня невыполнимая - из-за огромного числа предшественников, некоторые из которых смогли это сделать. И всё-таки мне удалось! Вы обратили внимание? Вот это поэтическое открытие:

 

Время одно среди сущего вечно,

только ему всё равно...

 

Даже солнце не вечно: оно может погаснуть, перестать светить. Река способна обмелеть, высохнуть. И только время не отменимо, не остановимо, не истребимо! Какая глубокая и сильная мысль!

Что касается сцены с голубями, то я видел её на Ику в один из моих приездов из Уфы, навещая в очередной раз родную речку. Прошло немало лет, прежде чем данный эпизод понадобился для нового художественного произведения - и я вставил в пьесу уже имевшееся у меня на тот момент готовое стихотворение. Оно резко усилило диалог, т.к. стихи производят более сильное эмоциональное воздействие на читателя или зрителя, нежели проза. И это место в пьесе приобрело необходимую здесь надсаду, надрыв.

Я рассказываю попутно о технологии творчества, т.к. помню о том, что меня читают в значительной доле товарищи по перу. Им пригодится мой опыт. Особенно - молодым и начинающим писателям. Также эта сторона литературного мастерства может быть интересна и простым неравнодушным читателям, я уж не говорю о профессиональных литературоведах и критиках.

Резонно спросить: а присутствует ли Ик в моих прозаических текстах? Родная речка узнаётся в армейском рассказе «Сержант Теплов». Вот это место, где говорится о влюблённой паре: «Прощались на берегу друг с другом. Он - ещё и с рекой, и с юностью. Смотрели, как замерзает река: на лёд у самого берега, на изрытую копытами коров землю, на голые, без листочка кусты, на мёртвую траву и вмёрзшие в глину листья. Колька пустил по теченью щепку-кораблик, а её затянуло под лёд. И они ушли оттуда. Потом долго стояли в подъезде её девятиэтажного дома и опять не могли расстаться». Парень уходит в армию, им предстоит долгая разлука - поясню я немного смысл для тех, кто ещё не читал этот на редкость удачный рассказ.

Кто-то скажет: слишком много автобиографических моментов! На это я отвечу словами Юрия Казакова - непревзойдённого мастера в жанре рассказа, который не скрывал, что все его блистательные описания природы взяты им из действительности, равно как и событийная часть произведений либо то или иное эмоциональное переживание героя. Просто это было с ним самим в другом месте и в другое время, прежде чем органично вошло в канву создаваемого рассказа. Видите, я не одинок в своём творческом методе. Я следую за одним из своих любимых учителей.

Наверное, будет уместным, если здесь я упомяну и остальных моих неофициальных наставников. В прозе это Чехов и Куприн, в поэзии Есенин и Высоцкий, в драматургии Шекспир и Чехов. Их влияние опытный глаз увидит без большого труда, если повнимательнее приглядится к текстам моих произведений. Чтобы не играть в шарады, при случае я сам укажу вам некоторые такие моменты. Один из них будет чуть ниже.

Уже живя в Уфе, но ещё будучи совсем молодым человеком, я написал ностальгическое стихотворение о родине, т.е. о том, чему посвящена данная глава. Поэтому я позволю себе привести его тут, причём полностью, хотя оно недостаточно совершенно. Вот его текст: 

 

ххх

«Село - как село и река как река,

хоть видишь вблизи, хоть издалека.

Однако и здесь не развеять тоску.

Напрасно стою на чужом берегу, -

 

так думал я, глядя, как волны бегут

в ту сторону, где тоже люди живут, -

там тоже село и также река:

на эти похожи её берега».

 

Три женственных ивы, встав чуть в стороне,

шептались друг с другом и всё обо мне:

«Не часто сюда забредает чужак,

а этот и вовсе какой-то чудак:

 

опавший листочек в ладони возьмёт

и в речку отпустит как маленький плот

и смотрит вдогонку с такою тоской,

что хочется плакать, отринув покой».

 

И я отвечал им: «Печаль-дерева!

Мне ваши до боли знакомы слова.

Я часто их слышу от разных людей,

к кому прикасаюсь тоскою своей.

 

Сегодня опять мне приснилось село,

где детство моё, словно лето, прошло.

С того и страдаю от дома вдали.

Мне сердце терзает зов отчей земли».

 

По стихам виден молодой, если не юный даже, возраст автора. В силу чего вполне лермонтовская концовка простительна для него. Но не подумайте, что стихотворение подражательно. Ничего подобного! Просто лексика прорвалась в конце не совсем авторская. Остальное же оригинально и даже эксклюзивно, не считая листочка в качестве плотика, в роли чего в упомянутом выше рассказе использован кусочек деревяшки, щепка. Что в свою очередь подтверждает цельность характера автора и его особый литературный стиль.

Все шесть строф вскоре после написания были опубликованы в газете «Советская Башкирия» без какой-либо корректуры, что доказывает их достаточный профессионализм.

Тоска по родине, ставшая толчком к созданию этого стихотворения, равно как и многих других произведений в стихах и прозе, не покидает меня на протяжении всей жизни. Как ни странно, это один из источников моего неиссякаемого творчества. Я покинул родное гнездо в 17 лет. Видимо, слишком рано. Поэтому ностальгия не отпускает меня. И пусть. Больно, но продуктивно. Результативность - для автора - важнее всего. 

 

ЧЕЛЯБИНСК

Этот город считаю родным для меня. Во-первых, я прожил тут несколько лет. Во-вторых, до сих пор помню его и люблю. Есть за что: здесь прошли мои самые лучшие годы, годы взросления и обретения самостоятельности, годы первой большой любви, годы познания себя, людей, мира.

В Челябинске, как я уже где-то обмолвился, эпохальным местом для меня стал политехнический институт, куда автор этих строк поступил феерично, сдав все четыре экзамена на отлично. Декан, похожий на поэта Илью Резника, лично жал мне руку перед всем строем первокурсников, выражая надежду, что я буду помогать отстающим. Впрочем, результат не был удивительным, потому что все школьные годы я учился легко, получая преимущественно пятёрки по всем предметам. Соседка по балкону Любовь Ивановна, преподававшая мне в школе химию, так говорила моей маме, отвечая на расспросы об мне: «Не успеваю задать вопрос - он уже тянет руку, потому что знает ответ». Действительно, так и было. Причём практически по всем дисциплинам, кроме географии, истории, которые преподавались у нас скучно, неинтересно. Из чего я делаю вывод, что на Пушкина клевещут, говоря, что он был двоечник. Он был гений и очень свободолюбивый человек. Ему наверняка легко давались любые науки, просто он игнорировал некоторые из них - только и всего!

В Челябинске я жил в студенческом городке, в общежитии. Оно было благоустроенное - с ванной и туалетом на две комнаты. В комнате проживало по 2-3 человека. На каждом этаже - кухня: при желании можно было всегда что-то приготовить. Обычно это делалось вечером после закрытия общежитской столовой. Завтракали мы всегда в ней, обедали в институте - по студенческим талонам, бесплатно. В сравнении с сегодняшним днём мы жили не при социализме, а при коммунизме даже. Проживание в общежитии было бесплатное тоже, равно как и само обучение в институте. Никаких взяток при поступлении, тем более при сдаче зачётов и экзаменов не было - не то, что сейчас, в теперешнее крохоборное капиталистическое гнилое время, плодящее взяточников и дегенератов.

Пару лет назад я побывал после большого перерыва в Челябинске. Конечно же, навестил родной институт, общежитие. Всё вроде то же самое - и при этом совсем другое. Кислые лица. Атмосфера уныния и забвения. Соседнюю с нашей общагу автотракторного факультета закрыли. В её здании квартирует какой-то банк. На территории студгородка он кажется сущим монстром, которому здесь явно не место. Словом, пожалел я, что приехал.

А виной всему - ностальгия. Поехал, чтобы вспомнить юность, прикоснуться к ней. Так много тогда было хорошего! Дружба. Молодость. Радость от общения. От учёбы. Стипендия в 40 рублей при 150 рублях заработка у инженера - это была довольно большая сумма, позволявшая жить безбедно, хорошо одеваться, ходить на дискотеку и даже в ресторан. Сегодняшние 5000 у студентов при средней зарплате, скажем, в 70 000 - насмешка или подачка? Позор - всем, от кого зависит сегодня стипендия!

Я неслучайно рассказываю подробно о студенческих годах - чтобы погрузить вас в атмосферу того времени. Она достаточно точно отражена в моих рассказах с местом действия в Челябинске. Прочтите, например, «ЧП гарнизонного масштаба» - и вы хорошо представите себе, например, ресторан тех лет, его публику - собственно нас, студентов, и трудовой люд, кто не скупился, но и не транжирил деньги зря.

«Письма матери» в точности передают наш общежитский быт. Два главных героя - Дубашевский и Шмуклер - были мои соседи. Их не всем понятный конфликт проявлялся практически ежедневно и прекратился именно так, как описано в рассказе. Для тех, кто его ещё не прочёл, скажу: речь идёт о матери Серёги Дубашевского. Он писал письма ей из Челябинска в Казахстан, чтобы очередным шаблоном унять её материнское беспокойство. А Шмуклер посмел за это посмеяться над ним, за что и был жёстко наказан Дубашевским.

К слову сказать, во время «перестройки» Шмуклер эмигрировал в США, а о Дубашевском я не получал других новостей, кроме того, что он по-прежнему проживает на территории Казахстана, в городке шахтёров под названием Рудный. Они у меня в рассказе и прототипы, и действующие лица. Так получилось. Такой вот необычный случай! Фактически ничего не пришлось менять. Сам удивляюсь произошедшему.

Их постоянные стычки никак не касались меня, но я как автор увидел в конфликте возможность для нерядового произведения и постарался не упустить её. Задумка удалась. Рассказ и спустя четыре десятилетия не потерял своей актуальности. Потому что он вне времени. Он всесовременен, если можно так выразиться, не нарушая норм русского языка.

Приведу один кусочек оттуда, чтобы вы получили хоть какое-то представление о сюжете и главном герое: «Пять минут - и письмо готово! Но - опять-таки - какое письмо?! Оно, понятное дело, мало чем отличалось от всех предыдущих писем, однако в нём всегда содержалось то, что рада слышать о своём сыне-студенте каждая мать. Так, даже и с температурой под сорок Сергей писал: «Я жив и здоров, чего и тебе желаю». «Учусь», - а сам разгружал вагоны на железнодорожной станции, если вновь оказывался без гроша в кармане. Врал, что получает стипендию: «На жизнь хватает», - и отказывался от денег: «Не присылай, не надо». И так - из письма в письмо, из письма в письмо...»

И такой человек заслуживает насмешки? Так посчитал Шмуклер. И был за это наказан. Серёга проучил его, когда мы пили медицинский спирт перед дискотекой, дав ему для запивки вместо воды... спирт.

В «Розе» события целиком и полностью происходят в Челябе. Они во многом вымышленные, но, как сегодня говорят, на реальной основе. Прототипом является девушка из нашего общежития. Рассказ очень поэтичен, какой и должна быть настоящая художественная проза. Вот его начало: «Я не знаю цветка красивее и нежней этого. Розовые его лепестки изящны, прозрачны почти, трогательны до слёз; округлые нежно-зелёные листья шероховаты на вид и гладки на ощупь, а прямой, крепкий, колючий, зелёный стебель отливает какою-то едва уловимою желтизною, подобной весеннему загару на чистом девичьем лице». И не менее прекрасное продолжение: «Как хороша свежая роза и какое грустное, жалкое зрелище - роза увядшая! Слишком красива, слишком нежна, слишком слаба она, раз увядает так быстро, так скоро. Но не только поэтому я никому не дарю роз: они возвращают меня памятью в мою юность, к девушке по имени Роза».

Я застал её уже отчисленной из института, проживающей в общаге нелегально. Миловидное лицо с довольно широкими скулами, выдающими в ней присутствие азиатской крови, ничуть не уменьшало её привлекательности и даже напротив, стройная фигура вместе со стремительной походкой делала её настоящей красавицей. Во всяком случае мужские взгляды сопровождали её всюду, стоило ей лишь пройти мимо, встряхнув на ходу своими рассыпанными по плечам тёмными волосами.

Это всё, что я позаимствовал о ней из действительности. Остальное придумал - историю её падения и финал. Иными словами, я поступил как сценарист: взял известный, готовый факт и по нему создал предысторию всего того, что произошло потом, вплоть до развязки. Событийный ряд частично был перенесён мною из окружающей обстановки, т.е. нечто подобное случилось не с персонажами, а с прототипами, т.е. совсем с другими людьми.

Для усиления психологического накала повествование ведётся от первого лица, хотя я не был непосредственным участником всего произошедшего: на меня распространяется тут лишь один эпизод, одна сюжетная линия.

Из мелких примечательных моментов отмечу следующий: здесь подлинные имена заменены вымышленными либо существенно трансформированы - дабы не были узнаны по ним прототипы, поступки которых близко не красят их.

Рассказ является настоящим произведением искусства, доказательством чего является тот факт, что эту историю можно перечитывать снова и снова: настолько глубоки здесь переживания и так велика их очищающая сила.

Кто-то написал бы на подобном материале повесть, кто-то даже роман. Я ограничился рассказом. Он квинтэссенция произошедшего. И сильнее пересказать столь психологичный случай невозможно ни романом, не повестью. Иначе было бы длинно и скучно. В силу сказанного, дорогие коллеги, не спешите обращаться к крупному жанру. Сначала сравните все за и против на чашах весов. Лучше краткий и ёмкий рассказ, нежели длинная и нудная повесть или тягомотный роман. Согласны?

Действие «Ранней осени» частично тоже происходит в Челябинске, хотя город в рассказе напрямую не назван, даётся лишь упоминание Кургана, до которого оттуда ехать шесть часов автобусом. Приведу фрагмент: «И вот уже много лет я живу в чужом для меня и родном для моих детей городе. Мы часто бываем в парке. В том числе осенью. Дети собирают опавшие листья, я составляю букеты». И ещё кусочек - с прорывом от простого описания к приглушённой трагедии: «Я уже не люблю раннюю осень - то время, когда деревья ещё зелены и жёлтые листья не заметны в листве, как первые седые волосы матери».

Удивительный шедевр продиктовали мне высшие силы!

Кто ещё не прочёл, обязательно прочтите: сегодня ничего подобного вы не встретите не только в журнальной периодике, но и в продукции книжных издательств. Там всё мелко или вообще никак, что объясняется скудостью гонораров для авторов либо сознательным выпуском псевдо-литературы, представляющей собой в лучшем случае развлекательное чтиво, в худшем - форменное убожество, дрянь.

Немного не дотягивает до уровня классики моё «Письмо с гражданки». Оно о студенческой дружбе и о любви. Здесь тоже узнаётся Челябинск и то время, когда я учился в политехническом институте и откуда ушёл в армию на два года, поскольку тогда служили столько, а на флоте даже на год дольше. В наше время было позором не отслужить: ты считался дефективным. Сейчас ситуация прямо противоположная - нормальным считается откосить от армии, откупиться, скрыться от призыва в другом государстве, оставаясь там до истечения призывного возраста. Но это я так, для сравнения.

А рассказ поистине хорош! Например, вот это место: «Предчувствие не обмануло Дубцова. Раиф был у себя в комнате и к тому же не спал, несмотря на позднее время. Отворив на стук дверь, он замер на секунду, вглядываясь в лицо, и, узнав Дубцова, закружил его, как младшего брата, по комнате. Это была его естественная реакция на неожиданную радость - приезд давнего и верного друга. Потом они поздоровались за руку, обнялись, хлопнули ладонью о ладонь, и не вдруг поверили, что происходящее реальность, что два года прошли и Дубцов вернулся на гражданку, что он снова свободен и принадлежит самому себе». Сегодня, наверное, так уже не умеют дружить. Ни студенты. Ни школьники. Ни взрослые люди. Во всяком случае я ни о чём подобном за годы и годы не слышал ни от кого.

Любовь в этом рассказе тоже настоящая. Впрочем, по-другому и не может быть в неподдельном искусстве. «Дубцов с отвычки сразу же захмелел. Вспомнилась Алка. Он спросил Раифа про неё, не без иронии и сарказма, но тихо и грустно, вероятно предвидя развязку:

- Как там моя не наречённая невеста?

Вместо ответа Раиф отвёл глаза.

- Всё так плохо, да?

Раиф кивнул.

- Для неё или для меня?

- Для обоих, если ты любил её, - ответил Раиф. - Плохо для тебя одного, если не любил».

Какое было удивительное время! Какие чистые души, нравы! Прочтите рассказ целиком. Он стоит того - и даже больше. Мы ещё вернёмся к нему, в следующей главе.

 

АРМИЯ

Плавно мы с вами перешли в армейский период. Служил я под Новосибирском, в ракетных войсках, а именно в тех самых СС-200, если правильно помню название, которые наводили страх на американских военных и секрет которых был слит Соединённым Штатам иудой Горбачёвым. Теперь они обстреливают российские города из «Химарсов», созданных в 2005-м году на основе наших ракет 1980-х годов. Тупицы смогли создать опасное оружие!

Но это я так, в качестве предисловия. Солдаты срочной службы - мы давали подписку о неразглашении военной тайны. На 5 лет. А Горбач вытер ноги об каждого из нас. Оплевал честь Вооружённых сил СССР, обгадил собственную биографию на веки вечные: так низко не опустился ни один предатель за всю историю человечества! Я уже не говорю о прочих диверсиях Мишки Меченого. За одного колорадского жука он при Сталине сразу же встал бы к стенке. Да не было уже в живых Иосифа Виссарионовича, к сожалению. А то бы не посмел полуграмотный лапотник (нАчать, прИнять) из Ставрополья закупить ту картошку в Штате Колорадо! Даже в обмен на бирюльки для своей падкой на бижутерию жёнушки.

Ну а преднамеренный взрыв двух пассажирских поездов на станции Улу-Теляк в Челябинской области не простится ему и на том свете! Почему? Газ не мог скопиться и тем более взорваться на открытой местности: ни в в низине, ни в лощине, ни в овраге. Для взрыва нужна концентрация метана (пропана, бутана), превышающая содержание кислорода в смеси в шесть (!) раз. Такое возможно только в герметичном сосуде после нагнетания газа туда под давлением при помощи компрессора до указанной пропорции. Значит, взорвано было нечто другое: гексоген, тротил или пластит либо какое-то другое быстро воспламеняющееся вещество, чтобы вызвать мгновенный и долго не затухающий пожар. Неужели применили напалм!? От чего загорелись вагоны?

В пользу этой же версии (преднамеренная диверсия, близкая к войсковой операции, выданная за бытовой несчастный случай по причине недогляда, халатности) говорит тот факт, что один поезд задержали на станции до прибытия второго пассажирского состава - чтобы жертв оказалось вдвое больше. Заживо сжигали людей, в том числе детей, в железнодорожных вагонах, опрокинутых взрывной волной, близкой к ядерному взрыву. Сотни (!) погибших на месте и умерших от ожогов в больницах и госпиталях, куда доставляли пострадавших чуть ли не целый день невместительными вертолётами. Выжили считанные единицы! Так и задумывалось?

Умышленная авария на Чернобыльской АЭС была инициировала им же - Горбачёвым - по указке из-за океана с той же целью - для психологической ломки сознания у всего населения нашей великой страны - дабы все поскорее согласились на переход к капитализму. Аргументы? За десятилетия существования атомной энергетики в СССР не было ни одного подобного и вообще сколько-нибудь опасного ЧП. Значит, авария была инспирирована.

Однако психика у советских людей была ещё крепкая - благодаря социализму, социальному равенству и благополучию. Поэтому народ проголосовал правильно.

Тем не менее этот засланный казачок всё равно не выполнил решение референдума: не сохранил ни социализм, ни СССР. А всего-то надо было - арестовать Ельцина за отделение РСФСР от Советского Союза. Однако из Госдепа США пришло распоряжение - уступить бразды правления как раз ему, Ельцину. И главный «перестройщик» беспрекословно подчинился.

Его заслуги перед т.н. «мировым сообществом» не остались без награды: чего стоит одна только его гнусная Нобелевская премия мира, не говоря об остальных! Уничтожил не только свою страну СССР, но и всю Восточную Европу - соцлагерь, выведя оттуда войска и разрушив Берлинскую стену, за что получил звание «Лучший немец года». Кто он после такого? Предатель. Убийца. Мразь!

Простите мне моё затянувшееся отступление от темы и гнев по отношению к редкостному подлецу, негодяю. Просто я служил в армии именно в те годы, когда он крался к власти из своего Ставрополья, облизывая в тамошнем санатории ЦК членов Политбюро. Именно Горбачёв тайно привёз в Лондон к Маргарет Тэтчер сверхсекретную карту, на которой были отмечены все советские ракетные установки. Для сравнения услышьте вот что: нам даже из кунга (бокс, гараж) не разрешалась выезжать для помывки ракетовоза, не запросив Москву: нет ли американского спутника-шпиона над нами. Вы понимаете, что сотворил он?!

Служба наша была ответственной - круглосуточное боевое дежурство. Мы в любой момент могли атаковать Соединённые Штаты прямо с места, либо переместившись на другую позицию, ведь ракетный комплекс базировался на многоосных скоростных МАЗах и всегда был готов к дальнему маршу, выезду на большое расстояние. Я участвовал в таких учениях. Впечатление восхитительное! По трассе идёт на высокой скорости БТР, своим видов и голосом в громкоговорителе очищая дорогу от впереди идущих автомашин, сразу прижимающихся к обочине. За ним - колонна из нескольких фур с межконтинентальными ракетами в вместительных футлярах - строго на равных расстояниях друг от друга, как и автопоезд обеспечения (гостиницы для личного состава, столовая, локационное устройство). Замыкает строй такая же многоосная машина с пулемётом наверху, машина охраны с аббревиатурой, если не ошибаюсь, МДСО, призванная при необходимости отсечь пулемётным огнём автомобиль преследования либо какой-то другой нежелательный хвост.

Коротка летняя ночь, но к утру наш полк уже располагался в 500-600 км от места постоянного базирования, встав лагерем в лесной зоне. В считанные минуты обеспечивалось маскировка с воздуха - натягивалось сверху специальное перекрытие, подключалось электропитание от собственного дизеля на колёсах, устанавливалась зашифрованная радиосвязь с командованием и ещё через пару минут наши ракеты уже могли лететь в благословенную Америку за те подлые дела, которые творили и творят США по всему миру, ни разу не получив до сих пор по рукам для памятного укорота. Жаль, не было отдано карающего приказа! Глядишь, и «перестройки» предательской не было бы, и сейчас америкашки не устраивали бы государственных переворотов, свергая неугодных лидеров стран.

Однако поздно локти кусать из-за упущенного, поэтому давайте вернёмся к литературе. Жизнь по расписанию, солдатский режим дня почти не оставляли свободного времени. Успеть бы написать письмо домой вечером - не то, что рассказ или стихотворение. Тем более что обстановка совсем не располагала. Однако поэзия устроена так, что стихи можно сочинять устно, в уме. Благодаря этому, мне удалось создать одно стихотворение. Причём, весьма весомое. Я был дневальным по роте, стоял на посту. Беспокойство о маме - она часто и сильно болела - послужило толчком. И потекли, побежали друг за другом стихотворные строчки:

 

ххх

Принеси мне письмо, о паук-письмоносец, от матери!

Вышли сроки уж все, а известий от матери нет.

И читаю я вслух слово в слово по памяти

дорогие мне строки, что писаны точно завет.

 

В том последнем письме, при осмотре изъятом сержантами

из кармана хэбэ как курсанту ненужная вещь,

пишет мать, что обратно дожди зарядили пред жатвою,

что приснился ей сон про меня и тяжёл, и зловещ.

 

Эти вещие сны! Эти вещие сны и знамения!

Скольких в жизни они заставляли от страха дрожать?!

И уснуть я боюсь: вдруг мучительные сновидения

по постели метаться и плакать заставят опять.

 

Неспроста, видно, нынче в окошко вблизи от дневального

бился голубь всем телом, когда я стоял у окна.

Как же мне без письма, что, быть может, уж почтой отправлено,

не роптать на судьбу, если мать и стара, и больна?

 

Ей слова, ей слова неподвластны, и волей-неволею,

боль скрывая, она пишет так, как слагают завет.

Помоги же, паук. Слышишь, вьюга играет симфонию?

Вышли сроки уж все, а известий от матери нет.

 

Эти стихи я включаю во все свои сборники - настолько они значимы, и не только для меня, но и для литературы, поэзии. Солдатское проявление сыновьей любви к матери стоит того, чтобы мой опыт послужил на пользу другим людям - как юным, так и тем, кто постарше. Потому что сыновний долг актуален всегда, в любые годы, будь то мирное или военное время, благополучный период или исторический перелом.

Вместе с тем армии я благодарен не столько за полезную службу, сколько за дарованные ею мне сюжеты. В моём армейском цикле аж пять рассказов! И все они - новое слово в литературе! Имеется в виду, конечно же, военная тематика. Я с удовольствием перечислю названия «великолепной пятёрки»: «Сержант Теплов», «ЧП гарнизонного масштаба», «Руслан и Людмила», «Письмо с гражданки», «Дембельский маршрут». Именно в такой очерёдности они и были написаны. С интервалом между произведениями - от одного месяца до нескольких лет. Счастливое для меня как писателя многолетие!

Больше всего мне нравится «Сержант Теплов». Это такое лёгкое, светлое и радостное произведение, что его хочется перечитывать вновь и вновь. «Ну и погодка. Брр! Не Сибирь - Северный полюс. Даже пингвин (в самом деле пингвин, только из листового железа и с вырезом на животе для окурков и мусора) и тот, кажется, мерзнет: так бы и припустил бегом через плац к стадиону, чтобы согреться», - читаем начало рассказа, успев с первых же слов проникнуться атмосферой воинской службы и сибирским климатом.

Дальше - где с юмором, где поэтично - описывается курилка перед входом в казарму, потом - два земляка, являющихся основными действующими лицами, и наконец - главный герой: сержант Теплов, именем которого назван рассказ. Если кто-то думает, что автор придумал эту согревающую фамилию, то я вас разочарую: она взята из действительности. Заместителем командира взвода у нас в учебке был именно он - старший сержант Теплов. Просто счастливо совпало: сюжет и имя главного действующего лица. На дворе сибирская зима, снег и холод, а всё это помогает преодолевать курсантам их более, чем замечательный командир - сержант Теплов.

В советское время все были наслышаны о так называемых «неуставных взаимоотношениях» в армии: «старики» притесняли, эксплуатировали «молодых». Было такое - отрицать не стану. Но не всегда и не везде. В тех двух воинских частях, где служил я, никакой «дедовщины» не было: ни в учебном полку, ни в боевом дивизионе. Вот и тут - в рассказе «Сержант Теплов» - главный герой потешается не над «молодыми», а над таким же, как он сам, «дедом». Вот эта сцена:

«Он стоит, штабной писарь, на выходе с плаца, и насмешливая улыбка не сходит с его заждавшегося лица. Тоже «дед». Смерил нас сытым взглядом - и:

- Где ты набрал таких, а, Теплов? Увальни все, и только.

Это мы-то, земляки Теплова, увальни?!

- Сам ты гусь лапчатый!»

И смотрите, какое продолжение, окончательная развязка: ни злобы, ни мстительности. А дружба и мир:

«Мы смеёмся беззлобно и взглядываем на Теплова с благодарностью: не дал своих в обиду. Писарь конфузится, улыбаясь. Улыбается и Теплов: один - ноль в его пользу и всё ближе общий их дембель».

Дальше - неожиданный поворотный пункт, что, конечно же, хорошо, а не плохо. Увлекательность повествования достигается в том числе этим - сюжетными поворотами. Теплов из письма узнаёт, что невеста не дождалась его. Что сделал бы на его месте «дед» в строевой части, где махровым цветом цветёт неуставщина? Пошёл бы издеваться над «молодыми». А как поступает Теплов? Вот как это передаёт второстепенный персонаж в рассказе: «Теплов в мыле весь. Гири кидает. Злость выпустить хочет». Изматывает себя тяжестями, подкидывает и ловит по очереди две гири по 32 кг. У нас для тренировок были именно такие - двухпудовки. Полагаю, для армии таков гиревой стандарт и сейчас.

Однако жонглирование тяжестями не помогло (видимо, и не могло помочь). Что делает Теплов дальше? Гонит «молодых» на стадион. Но не для того, чтобы поиздеваться над ними, а - чтобы унять свою боль. И его курсанты понимают это. И стараются помочь ему в его борьбе:

-  Нале...

Але... - тянется, длится звук. Ну же, ну, Теплов, начинай. Мы знаем про твою беду. Мы готовы. Приказывай.

-  ...ву! - А ты молодец, Теплов: даже свое знаменитое «ву» вместо принятого по уставу «во» произнес как обычно. И не дрогнул твой голос, не сфальшивил от твоей мешанины чувств. Другой бы на твоём месте... Да что другой: он не ты.

Вы обратили внимание: формой изложения избран поток сознания. И как он работает тут? Просто замечательно! Постмодернистские тексты по сравнению с этим рассказом не более, чем детский лепет. Но это я так - к слову.

Курсанты любят своего командира. За выправку, смелость, силу. За человеческое отношение к ним, курсантам. За науку и передачу личного опыта. А поэтому:

«Не смотри так вслед. Мы сбежим по лестнице вниз, и никто не упадёт, не подвернёт ногу на скользких ступенях меж этажами. Встречные-поперечные, посторони-ись!

Видишь, мы целы и невредимы. Но что это с тобой? Глядишь, будто бы никогда не видел такой метели. Тебе жаль земляков? Брось: не тот случай. И метель пусть метёт, и чем сильнее - тем лучше».

А кто-то говорит: «неуставные взаимоотношения», позорная советская армия. Юрий Поляков, например. Он вообще везде видит только плохое. Все его тексты не созидание, а разрушение. Вот и «Сто дней до приказа» у него такая же, мягко говоря, бяка. И ведь напечатали! И даже фильм сняли! Очень нужно было очернить советскую армию для «перестройки», чтобы здоровая часть генералитета не помешала предателям уничтожить СССР - её быстренько отстранили от руководства.

Обгадил Ю. Поляков и комсомол, в одной из структур которого сам прилежно трудился, благодаря чему завёл нужные связи, что в свою очередь открыло ему дорогу в литературу. Даже не ему, а его диверсионным сочинениям. Здесь я имею в виду поляковское «ЧП районного масштаба». Он раздувает щёки, изображает из себя борца с системой. А сам раскачивал устои государства. И раскачал. В совместном порыве с другими такими же лже-борцами.

Следующий свой рассказ в армейском цикле я намеренно назвал так: «ЧП гарнизонного масштаба» - чтобы возник отсыл к поляковскому клеветническому тексту со схожим названием. А какие у моих героев в этом произведении чистые мысли, чистые поступки! Упомянут лишь один грязный эпизод, да и тот ложный: придуман девушкой для того, чтобы вызвать ревность у парня. Такую ревность - чтобы он примчался к ней из армии любой ценой. Он и попытался совершить самовольную отлучку. Но в последний момент передумал, дабы не подставить под удар своих родителей, особенно отца, офицера в запасе. Он не смог справиться с переживанием, в которое его ввергла подруга, и в отчаянии наложил на себя руки - «повесился на кривой берёзе сразу за скотным двором гарнизона».

Столь печальная концовка не была мною придумана. Она взята из жизни. Этот случай произошёл в одном из полков нашей гвардейской дивизии. Солдат покончил с собой из-за девушки. Мне о нём рассказали на месте, когда я однажды оказался в служебной командировке в той войсковой части. Я был потрясён случившимся, что в последствии и подтолкнуло меня написать «ЧП гарнизонного масштаба».

Интересно, прочёл Ю. Поляков мои армейские рассказы или нет? Полагаю, да. Равно, как и кое-что другое из написанного мною. Почему я так думаю? С некоторого момента он стал активно применять к себе мою фразу, чуть-чуть видоизменив её и называя себя при случае именно так и никак иначе: «современный классик». Его не смущает то, что он не написал ничего по-настоящему стоящего, я уже не говорю - великого или хотя бы выдающегося. От скромности или наглости он не умрёт - хватает же ему совести заниматься всю жизнь только своим личным продвижением. На его счету нет ни одного открытого им таланта. Ни единого! Хотя к нему наверняка попадали талантливые рукописи. Если кому-то он помог, то такому же середнячку, как он сам, или даже литератору послабее - чтобы не создавать себе конкуренции. А на словах - радетель, патриот.

Ну да оставим псевдо-классика в покое наедине с его совестью и перейдём к следующему произведению цикла. Название: «Руслан и Людмила». Возникло оно спонтанно или стихийно в процессе написания рассказа. Главного героя в школе дразнили за его девочку, с которой он дружил, словами из Пушкина: Руслан и Людмила, Руслан и Людмила!.. Его мама справедливо возмущалась: «Она-то да, Люда, Людмила, а он-то с какого бока Руслан?» У парня совсем другое имя. Но для дразнилки понадобился именно Руслан. Всё просто и объяснимо! Он вспомнил своё прозвание уже в армии, когда его Люда перестала ждать возвращения своего любимого, о чём известила его письмом: «Алексей, больше мне не пиши: я выхожу замуж». На что он замечает: «Не письмо - телеграмма в конверте. И подписалась-то как: Людмила. Сроду я её не называл (как и она меня) полным именем. И ни извини, ни прости, ни прощай... У, ... (такая-то)!»

Заметьте, мы анализируем уже третий по счёту армейский рассказ. И в каждом из них присутствует тема измены, предательство. К сожалению, двухлетний срок оказывается непосильным для прекрасной половины. Неслучайно женщин не берут на службу в армию. Это, возможно, не главная причина, но и не последняя в ряду. Правда, героиня «ЧП гарнизонного масштаба» не предала своего возлюбленного, но убила его своей жестокой ложью о чудовищной измене.

Как было в действительности, мы узнаём в самом конце. Впрочем, героиня использует недосказанность как приём и даже подтекст настолько искусно, что нельзя с уверенностью утверждать, что измены на самом деле не было. Слишком уж правдоподобно её описание собственного умышленного падения. К тому же она не приехала на похороны, а это была возможность увидеть любимого в последний раз.

Какой тут Поляков может рядом стоять?! Он отродясь не слышал о подтексте и пишет лобово, хоть и пытается применять иронию - чаще неудачно, потому что это оборачивается для него фальшью. Фальшив, например, весь его «Козлёнок в молоке». А подтекст - совсем другой приём. Чтобы его использовать умело, надо быть хорошим драматургом, но автор пошлых «Одноклассников» - драмодел посредственный, даже заурядный. Причина же кроется в том, что Поляков сам по себе неглубокий человек, поэтому и все тексты у него поверхностные. Он пытается компенсировать это злободневностью темы. Однако проходит совсем немного времени - и затронутые им вопросы перестают быть актуальными. От произведения остаётся пшик.

В настоящем искусстве всё обстоит совсем иначе. Настоящее искусство - это взгляд на мир с точки зрения вечности. Прочтите внимательно «ЧП гарнизонного масштаба» - и вы поймёте, о чём я говорю. Рассказ ни капельки не устарел, хотя прошло с момента написания больше 30 лет. Читая, вы вместе с героями пройдёте все их перипетии, переживая за них, и вместе с ними испытаете в определённый момент катарсис - очищение. Проще говоря, вас очень сильно и полезно перетряхнёт. И вы навсегда запомните это произведение и ощущения от него. Таким волшебным эффектом обладает только подлинное искусство.

Каков автор, таковы и его произведения. Поэтому я не жду, что когда-нибудь напишет что-нибудь стоящее, например, Варламов (не владеет словом) или Водолазкин (не владеет жанром), несмотря на их лауреатство в конкурсе для своих или номинацию на ту или иную премию под названием: чужие здесь не ходят. Современная официальная литература кишит именами (чаще всего Прилепиным) и премиями, а читать нечего, потому что имена дутые, а тексты липовые или даже фиговые, прикрывающие позор.

Хотел бы я, чтоб ситуация изменилась к лучшему хотя бы со сменой руководства в Союзе писателей. Однако за минувший год сколько-нибудь заметных улучшений не произошло. Шума стало - да - больше. А итог тот же, никакой. Даже хуже. Не выявлено ни одного выдающегося произведения, при этом поощрено множество невыдающихся.

В новом сезоне и того хлеще - премии вручены не участникам конкурса, а членам жюри или правления, по причине чего (и не только) данную общественную организацию следовало бы переименовать в Союз не-писателей, потому что ключевые посты в ней занимают люди, далёкие от писательской профессии, либо очень слабенькие литераторы, которых и писателями-то назвать очень сложно.

Однако вернёмся к «Руслану и Людмиле». Предательство так сильно потрясло парня, что он возненавидел всех женщин! И тут нет преувеличения. Значит, он так сильно любил. А от любви до ненависти, как известно, один шаг.

Почему так болезненно реагируют на предательство солдаты-срочники? Потому что они, можно сказать, в неволе - не могут отлучиться из воинской части. Ни по своему желанию. Ни по прихоти несостоявшейся невесты. К тому же большинство из них недавние школьники, в лучшем случае - вчерашние студенты. Т.е. совсем молодые люди, с чистой и ранимой душой. Предательство происходит с ними впервые, поэтому ранит их так сильно и глубоко, а иногда даже смертельно. Не дождаться солдата - значит, унизить, растоптать не только его самого, но и его священный долг перед Родиной. Такое прощать нельзя. И солдаты не прощают. Кто-то пишет в ответ карающее письмо, как в «Сержанте Теплове», с отпечатком солдатского сапога на всём сопроводительном тексте. Кто-то покрывает изменщицу последними словами. А кто-то начинает ненавидеть всех женщин, как Алексей в «Руслане и Людмиле»...

Слова матери: «Ещё встретишь своё счастье» - на парня не подействовали. И не могли подействовать. Удар был нанесён сокрушительный, причём подлым образом - в спину.

Дойдя до этого места в рассказе, я не знал, как развяжу тупиковый конфликт. Решение пришло ко мне далеко не сразу. Но сравнительно быстро. Вернее, сначала возникла мысль: если он пострадал от женщин, то вывести его из загона должны они же, женщины. Однако где их взять за высоким армейским забором? Я вспомнил про свой нарывающий палец и поход в санчасть - и тут меня осенило: он увидит их здесь! Его исцеление произойдет здесь же! И всё сложилось, срослось, получилось.

Вот переломный момент: «Вы оба слышите приближающийся звук шагов, а вернее стук каблучков по паркетному полу. Иноходь женская! Из глубины коридора показывается комиссия:  три молодые женщины в накинутых на плечи белых халатах в сопровождении начальника лазарета - и волна того  же, озадачившего тебя при входе запаха докатывается до вас;  и ты как бы пьянеешь от него, от аромата сильных, должно быть французских духов, от запаха женских волос и женских тел. Да что же  это такое?! - перехватило дыхание, и прыгает, выскакивает  из груди сердце, и горячо ударило по рукам и ногам, и прокатилось по спине, и кинулось в лицо, обожгло щёки. Господи, господи!.. А голоса-то какие, голоса!»

Парень больше не ненавидит женщин. Он снова покорён ими. Но ещё не осознаёт этого. Просто ему вновь хорошо около них, с ними: «И совсем не важно, что говорят они: решают, с чего начать осмотр кабинетов или обмениваются пустыми словами; пусть бы говорили хоть о чём, лишь бы говорили и говорили эти женщины, а ты бы слушал и слушал их, отзываясь на каждый звук всем своим существом: и на шорох одежды, и на стук каблучка, и на движение волос, откинутых к плечам, и на движение ресниц...»

А вот тут перерождение уже произошло, случилось: «Гимнастёрка прилипла к спине и ноги как деревянные. Сделать бы шаг, не упасть бы, не рухнуть, не убежать бы отсюда прочь и не повалиться в траву, обливаясь слезами и сотрясаясь всем телом... Силы небесные, удержите меня!»

Очень психологичный рассказ! С сильнейшим эмоциональным накалом. Кто ещё не читал, обязательно прочтите. Он обогатит вас.

В «Руслане и Людмиле» у меня вымышленные имена, а в «Сержанте Теплове» действительные. Кто-то скажет: так нельзя. Я не соглашусь. Больше того, я очень надеюсь, что главный герой прочитал моё произведение и остался доволен им. Рассказ печатался в журнале «Бельские просторы» в Уфе, а это столица Башкирии. Сержант Теплов, напомню, родом как раз из этого региона. Поэтому шансы попадания к нему в руки того самого номера журнала очень и очень высоки. К тому же «Бельские просторы» - единственный в республике литературный журнал, выходящий на русском языке. Что ещё больше увеличивает вероятность.

Почему мне так сильно хочется, чтобы рассказ достиг адресата? Это произведение - моя прямая благодарность сержанту Теплову. Согласитесь, уникальный для армии человек! Хотя не совсем так: все сержанты у нас в учебке были человечные. И почти все со спортивной выправкой. И горой стояли за своих курсантов. Двое из них стали у меня героями рассказа «Дембельский маршрут» - Ёрш и Анашкан. Они тоже командиры что надо! Но у Теплова было ещё и что-то своё, тепловское, чего не было у других: какое-то особое обаяние, неослабное, всегдашнее, повсеместное. Неистощимая энергия и вечный позитив. С ним было хорошо и радостно и в труде, и на отдыхе. Как же нашему взводу повезло!

Вероятно, благодаря сержанту Теплову, и весь рассказ получился таким светлым и даже жизнерадостным, несмотря на некоторые грустные моменты. А откройте «Сто дней до приказа» Ю. Полякова и начните читать. В первой же сцене на плацу автор даёт сплошь какие-то отвратные лица, описывает гаденьких и ничтожных людишек. Чтобы самоутвердиться на их фоне? Возможно. Иначе как объяснить его ущербный авторский выбор?

Армейский цикл рассказов - предмет моей особой гордости. И не потому что они оспаривают и даже опровергают то, что намарал Юрий Поляков в своих «Ста днях до приказа». Это рассказы о настоящей любви и верности между мужчиной и женщиной, а также о верности Родине. Очень высокие и благородные порывы явлены в этих произведениях. Причём нигде нет преувеличения, конъюнктурщины, чем грешит Поляков. Герои моих армейских произведений люди долга и чести, высокой морали и нравственности. С них можно и нужно брать пример.

Таковы и Анашкан с сержантом Ершом - главные герои рассказа «Дембельский маршрут». Они без пяти минут дембеля. И вот оба пришли в Ленинскую комнату, разложили на столе карту СССР и планируют своё возвращение домой поездом, выбирая тот или иной его номер. Вариант с самолётом отметается почти сразу - потому что слишком быстро окажутся близко к дому, но остаток пути всё равно придётся преодолевать в вагоне поезда.

Однако это всего лишь преамбула. Настоящее содержание в том, что «старики» выстраивают свой дембельский маршрут в присутствии «молодых», вызывая их зависть и мечты о такой далёкой для них демобилизации. Тем не менее это тоже неминуемо ждёт их, что приравнивает более поздний призыв к более раннему. Они - словно в одной упряжке кони. Просто двое скакунов сойдут с маршрута заслуженно раньше, остальные потом. Такая расстановка роднит сержантов учебки с курсантами до такой степени, что Анашкан добровольно поёт перед ними дембельскую песню, не считая, что это заподло.

Ну и что скажет на данный счёт Ю. Поляков вместе с прочими критиками Советской армии? Все молча  и сообща заткнутся, не найдя, чем парировать?

Немного иначе выглядит по сравнению с остальными рассказ «Письмо с гражданки». Причиной является, видимо, то, что здесь другое место действия: не учебка, а боевое подразделение. Главный герой заслужил отпуск на родину, а ему его не дали, и он утратил интерес к службе. Замполиту не понравилась такая перемена в сержанте, и он решил принудить «ленивца» к прежней самоотдаче. Благо, появилась возможность для стимулирования, а точней - шантажа. На имя проштрафившегося сознательной, намеренной ленью пришёл из института вызов на учёбу. Чтобы успеть к сроку, надо уйти на дембель с первым потоком, а он только для тех, кто служит вовсю, с полной отдачей.

Дубцов оказывается перед жёстким выбором - изменить своим принципам или остаться верным им? Он выбирает второе - себе в ущерб, но в пользу своего уважения сослуживцами и для собственного самоуважения. В итоге Дубцов... демобилизуется с первым потоком, потому что даже замполит не смог не уважить его честный выбор. Вот и выходит, что и он, замполит, на поверку хороший человек - так же, как и командир роты, ведь последний тоже подписал рапорт, раз досрочная демобилизация состоялась. Ау, Поляков, ты где служил? Откуда понабрал своих моральных уродов? Или заказ был такой - очернить, оплевать, обгадить?

Вернее - второе. Почему я так думаю? Мне за все два года службы не встретилось ни одного отвратного лица: ни среди рядового состава, ни среди сержантов, ни среди офицеров, включая высшее командование. Расскажу об одном показательном случае.

На тех же учениях, о которых я упомянул выше, имела место следующая сцена. Ко мне, дежурному сержанту, в столовую на колёсах нагрянул командующий округом со свитой. Воинское звание очень высокое: то ли генерал-лейтенант, то ли генерал-полковник, если не выше. Я вытянулся в струнку и рапортую ему, как положено, а он, не дав договорить: «Значит, всё нормально. Благодарю за службу, сынок». Протянул мне руку и крепко пожал мою, протянутую в ответ. Я предложил ему пообедать. Еда, смею вас заверить, была приличной: вкусное картофельного пюре с вкусной же котлетой и сок, кажется, томатный. Всё, естественно, из натуральных советских продуктов, а не из теперешнего заморского дерьма. Генерал вежливо отказался и убыл для инспекции остальных объектов дивизиона. До сих пор помню его бас - обязательный атрибут, на мой взгляд, каждого настоящего генерала.

Ну и чем была плоха советская армия? Ничем! На всех уровнях были хорошие и честные люди. Именно они и мешали прорабам и рабам «перестройки». И началось очернение, клевета...

Прочтите армейский цикл. В нём каждое слово правда и каждый рассказ - золото.

 

ДЕМОБИЛИЗАЦИЯ

Рад бы я сказать: два армейских года пролетели незаметно - и наступил дембель. Нет, дни тянулась долго и медленно, особенно - в самом начале. Больше того, казалось, что демобилизация никогда не наступит: столь непривычным было состояние неволи, пребывание пусть не за колючей проволокой, но всё равно за забором. За все два года я всего один или два раза был в увольнении. Оно нам не полагалось: ракетные войска - секретные войска. Нас водили на какой-то концерт - это когда мы были ещё курсантами в учебке.

И вот наступил дембель! Я верил и не верил, что меня отпустят на гражданку, выпустят на свободу. С дембельским чемоданом в руке я подошёл к КПП, показал документы - и мне открыли проход через вертушку. Всё ещё сомневаясь, я прошел через неё и, отворив дверь, вышел за территорию воинской части. Ноги не шли. Мне мнилось - сейчас окликнут: «Сержант, назад! Произошла ошибка». По шагу, по шагу я отдалялся от гарнизона, веря и не веря своему освобождению от долга и обязанностей, от жизни взаперти, под замком; от круглосуточного и двухлетнего пребывания в лесу - можно сказать, в тайге - в полной изоляции от всего и всех.

Меня смущало ещё и то, что это лично меня, а не героя рассказа «Письмо с гражданки» отпустили досрочно, с первым потоком, хотя я не заслуживал, т.к. забросил службу. Мне думалось, сейчас сообщат обо мне на КПП, и меня вернут в часть.

Я не мог дышать от волнения. Впереди была воля, о которой я мечтал все два года, - и страшной несправедливостью казалось лишиться её.

Мои командиры оказались благородными людьми, как это описано в рассказе. Никто меня не окликнул и не вернул. Я дошёл до ближайшей остановки на шоссе, дождался автобуса и уехал на нём в Новосибирск, где сел в поезд до Челябинска, чтобы после двухлетнего отсутствия вновь посетить свой город юности.

Путь предстоял долгий, и я радовался этому обстоятельству, ведь я был уже на гражданке и был свободен, совсем как герой другого моего армейского рассказа, мечтавший таким образом: «Сяду в поезд, выставлюсь, уставлюсь в окно и буду смотреть, смотреть: на леса и поля, на реки с моста и небо, на деревни и города, на лица...» Так я и ехал в плацкартном вагоне, захлёбываясь от радости освобождения, переполненный счастьем свободы и ожидания новой и непременно счастливой жизни.

Забытым удовольствием было смотреть на пейзажи за окном, разговаривать с попутчиками, курить на перроне, оглядывая станцию и людей. От пёстрых одежд в глазах с непривычки рябило. От мыслей и чувств временами перехватывало дыхание.

И вот я в родном Челябинске! «В дембельской шинели и парадном кителе с аксельбантами Дубцов прямо с поезда отправился в общежитие института. Время было позднее, магазины закрыты, но таксист не только довёз до места, но и порадел с бутылкой. Дубец рассчитывал застать Раифа в общаге, а какие посиделки без водки, спустя два года, когда встречаются два закадычных друга?!»

Так было на самом деле. Я не прибавил ни слова. «Дубцов вынул из дембельского чемодана бутылку, Раиф сообразил на стол, и посиделки начались. Тут-то и выяснилась история с досрочным вызовом в институт. Письмо организовал Раиф. Для этого ему пришлось подобраться к молоденькой секретарше в деканате и даже охмурить её. Спортсмен и красавец, он справился с задачей довольно быстро. Потом секретарша втихаря предоставила ему фирменный бланк с печатью и такой же конверт. Раифу оставалось только вписать текст и отправить письмо». Так был спасён я, а потом и мой герой в рассказе. «Если есть на свете мужская дружба, то это как раз и именно она! Раиф и Дубец первым тостом за неё и выпили и ещё за встречу, громко чокнувшись гранёными стаканами за неимением рюмок».

Боже мой! Какой же я был счастливый человек! Судьба подарила мне настоящего друга и, признаюсь вам по секрету, большую любовь. Ещё тогда, в прерванной юности. И именно там, в Челябинске! Вот портрет моей возлюбленной доармейского периода: «Я смотрел на тебя, зашедшуюся в обжигающем танце, и опять любовался тобой, поражаясь: волосы, твои чёрные волосы, разметавшиеся по плечам, даже они танцевали вместе со всем твоим сверхчувствительным к музыке телом в такт, ритм и, я уверен, в смысл этой песни без слов. Никогда и нигде прежде я не видел, чтобы кто-то ещё танцевал так самозабвенно». Да, вы правы: это героиня «ЧП гарнизонного масштаба». В рассказе упоминается мой приезд к ней перед уходом в армию. Больше того, там целая коллизия, если не сказать: эпопея. Вот как об этом говорит сам герой: «Да, я прощался со всем и со всеми, кто дорог мне, но -  прежде всего - с тобой. Да, да, да! Я приезжал в твой город ради тебя одной, чтобы впрок наглядеться на тебя, чтобы запомнить тебя навечно... Кажется, нагляделся. Кажется, запомнил».

Вероятно, он предчувствовал, что не вернётся из армии, полагая, что погибнет на Афганской войне. Поэтому запоминал её облик навечно и прощался с ней навсегда. (У кого и в каком произведении ещё вы встречали столь сильный образ?!) И он погиб, но не от пуль, а от неё, точнее - от её преднамеренной измены, чего он не предполагал и потому не допускал даже в мыслях. Однако рок сыграл с ним злую шутку. Подпав под очарование обольстительницы, он распознал её нутро, но не до конца, что видно по стихам, которые герой процитировал героине в письме:

 

Не красавица ты,

но в тебе что-то есть,

что заветней мечты

и нужнее, чем честь...

 

Посмотрите, как сказано, бр! Заветней мечты, нужнее чести! У меня у самого волосы шевелятся на голове. Вот оно - греховное обаяние, дьявольская прелесть, перед чем не устоит ни один мужчина! Не устоял и наш герой. И поэтому погиб.

Открою вам ещё один маленький секрет: данная строфа взята мною из моего стихотворения, о котором я расскажу в своё время, когда дойдёт очередь до моего уфимского периода. Феноменальные строчки! Не правда ли? Автор подобных строк должен быть самым востребованным поэтом современности. Или одним из самых. А много ли вы слышали и слышите о Н. Антонове?

Впрочем, довольно экзерсисов! Перенесёмся назад, в общежитие. Долгими были посиделки двух друзей, чуть не до самого утра. Ведь оба мы были молоды, и не столько прикладывались к бутылке, сколько разговаривали, соскучившись друг по другу, делясь своими потерями и надеждами. Водка того времени - наверно, надо сказать об этом? - была настоящая: опьяняла, но постепенно, и совсем не дурила голову, как сейчас. Я уже не говорю про утренний похмельный синдром, которого тогда не было никогда и ни с кем - не то, что сегодня, когда нормального алкоголя невозможно купить ни по демократичной цене, ни сверхдорого. Впрочем, теперь мы все увидели, поняли, что при капитализме всё ложь, фальшь, подделка: и табак, и охлаждённое мясо, и новости, и даже патриотизм. Равно как и образование с культурой, а также искусство. Все они с приставкой лже- или псевдо- и цена им ломаный грош. Но это я так, к слову.

Для тех, кто заподозрил меня в злоупотреблении спиртными напитками, скажу честно: я научился выпивать довольно крепко, поддерживая компанию, намного позже - где-то к сорока годам. Здесь же мне 21 год. Совсем пацан, как я назвал бы сейчас себя тогдашнего.

Восстанавливаться в политехе я не захотел. Во-первых, мой курс уже заканчивал институт, и мне пришлось бы учиться в другом коллективе. Во-вторых, оставаясь в Челябе, я бы не смог залечить свою рану - она бы никогда не зарубцевалась. Поэтому - позволю себе ещё одно признание - в рассказе «Ранняя осень» я совершил сознательный подлог: в отличие от меня, мой герой заканчивает благополучно вуз и остаётся жить в том же населённом пункте, в котором учился. Цитирую: «И вот уже много лет я живу в чужом для меня и родном для моих детей городе. Мы часто бываем в парке. В том числе осенью. Дети собирают опавшие листья, я составляю букеты». Герой не рад жизни здесь. Он не считает Челябинск своим родным городом. А я считал. И считаю по сей день.

Однако довольно на сегодня откровений! Встретимся в следующей главе.

 

УТРАЧЕННЫЙ РАССКАЗ

Армейских рассказов могло быть шесть. Один не сохранился. Он выбивался из стилистики остальных. Рассказ представлял собой тревожное ожидание неизвестного. Мы не знали, что умер Брежнев. По ТВ весь день звучала симфоническая музыка. Практически все передачи были отменены. Это потом стало традицией - таким образом заполнять телеэфир - когда умирали друг за другом Андропов, Черненко... А то был первый и потому непонятный случай.

Мы были солдаты срочной службы. Шла Афганская война. Одним из предположений было - всеобщая мобилизация из-за неуспехов Советской армии в Афганистане. Вернее - успехи были, но победа всё откладывалась и откладывалась. США снабжали афганскую армию всем необходимым и даже сверх того. Передача талибам РПГ в больших количествах резко увеличила наши потери: те с плеча сбивали наши вертолёты и даже самолёты. В любой местности и в любой обстановке. Горы и пещеры делали талибов недостижимыми чуть ли не для всех наших средств поражения. Было большой удачей выманить их на открытую местность. Чаще, наоборот, наши бойцы попадали во вражескую засаду, потому что не ориентировались в особенностях чужого гористого рельефа.

О кончине Брежнева не знали и офицеры нашего полка. Их держали в таком же неведении, как и всех остальных граждан СССР. Вероятно, что-то решалось на самом верху. В том числе - к кому перейдёт власть. Она досталась Андропову.

Не знаю, кто и что чувствовал, а меня тревога не отпускал до последнего. Было ощущение какой-то большой и неминуемой беды. Тогда я ещё не знал, что её назовут «перестройкой» и что она обернётся уничтожением социализма в СССР и ликвидацией самого Советского Союза. Болело, ныло в груди, не переставая, словно умер очень близкий мне человек, многолетний друг или ближайший родственник. Брежнев таковым не являлся. Но, как оказалось в последствии, был он для меня вторым после Сталина уважаемым руководителем нашей великой страны, которая всегда была, есть и будет как бельмо на глазу у всего мира.

Это был рассказ-настроение об отсутствии этого самого настроения и предчувствие огромной непоправимой беды. Чувствилище или интуиция не обманули меня. Бессюжетное произведение не устроило автора в силу недостаточности веса или чего-то ещё. Я отложил рассказ в сторону для дальнейшей его доработки спустя некоторое время. Но рукопись затерялась то ли при переезде, то ли при смене компьютера. По памяти я не смог восстановить те пережитые часы и минуты, и идея погибла. Наверное, жаль, что произошло так. Но, видимо, случилось по фатуму. А, значит, сожалеть не стоит. Однако сожаление почему-то всё не проходит.

 

СНОВА СТУДЕНТ

Учась в школе, я больше всего любил математику и английский язык. Почему не литературу? Мне не повезло с филологинями. Обе при случае занижали оценку будущему журналисту и писателю, считая, что он недостоин большого количества пятёрок. А Герасимова Александра Петровна и вовсе унизила меня однажды перед всем классом. Вызвала зачем-то к доске для устного опроса и от души поизгалялась надо мной, высмеивая каждое моё неудачное слово, сказанное не так из-за волнения. К чести моих одноклассников, они не смеялись, потому что видели, что её пытка похожа на издевательство.

Интересно, испытала она угрызения совести или нет, когда узнала, кем стал тот стеснительный ученик во взрослой жизни? 

Вторая словесница Бынкова Лира Григорьевна, преподававшая мне литературу и русский язык в средней школе, призналась моей маме, встретив её где-то в городе, когда я уже печатался в газетах и журналах, что её бывший ученик, оказывается, талант. Где её глаза были, когда я был школьником? И почему её коллега позволяла себе унижать ученика, которому она должна была давать знания и прививать любовь к литературе? Ну да останутся на их совести их нелицеприятные дела и поступки! А ту свою детскую стеснительность я вскоре изжил сознательно. Спасибо «шутнице» за жестокий урок!

После армии нужно было где-то учиться либо работать. Я выбрал второе. Но не отказался и от первого - поступил в вуз на вечернее отделение, т.е. совместил учёбу с работой. Поступил в Башкирский государственный университет на математическое отделение. В идеале я хотел преподавать математику на английском языке (см. мой дуализм выше), но такая специальность имелась только в Челябинском пединституте, однако в тот год не было на неё набора. И мне пришлось сделать выбор в пользу БГУ.

Почему я не попытался поступить в Литинститут? Я узнал, что для поступления надо пройти творческий конкурс. А у меня на тот момент не было достаточного количества весомых произведений. Они появились позднее, в течении нескольких последующих лет.

В универ меня принимал Михаил Иванович Антонов, проректор БГУ. Он сделал всё, чтобы его однофамильца взяли сразу на третий курс, т.е. без потери учебного года, хотя я демобилизовался в начале ноября, а надо было быть в вузе 1 сентября. Мне зачли оба года обучения в Челябинском политехе, так как общеобразовательные предметы были те же, а разницу я досдал уже к весне.

С Михаилом Ивановичем мы потом пересеклись ещё дважды: один раз - когда я поступил в Литинститут, и мне понадобился доступ к библиотеке Башгосуниверситета; вторая наша встреча произошла спустя ещё несколько лет - в редакции республиканского журнала «Бельские просторы», где я на тот момент работал заведующим отделом прозы. Михаил Иванович принёс не то публицистическую, не то краеведческую статью - и она прошла в печать через другой отдел, т.е. минуя меня. Но он был очень рад увидеть сотрудником журнала своего бывшего студента, которому дважды сильно помог. Я буду помнить его всегда. Без его участия моя жизнь могла сложиться по-другому, в том числе в творческом отношении.

Три года учёбы в БГУ пролетели быстро и незаметно. Вероятно, виной тому работа. А трудился я не только днём на Агрегатном заводе слесарем-сборщиком, но ещё и подрабатывал через день-два ночным грузчиком в продуктовом магазине. Зачем так впахивал? Вскоре после армии я женился - и нужно было кормить семью.

Я был молод, если не сказать юн, и сил хватало на всё. В том числе - на литературу. Я мог не спать всю ночь и утром пойти на работу, как ни в чём не бывало, и честно отработать весь день.

Писал я в то время преимущественно стихи. За ночь мог написать 2-3 стихотворения по 5-6 строф. Стихи приходят обычно не по одному. Иногда рождается сразу целый цикл. Вот одно из стихотворений того периода. Я его назвал «Осенняя элегия».

 

Вот и настала осень золотая.

Как оправданье - позднее тепло.

И лес поник, грустя и увядая

светло и тихо, тихо и светло.

Всему свой срок: весне и листопаду...

Всему свой срок от века на земле.

Во всём свой смысл. Во всём своя отрада.

И мой удел - я знаю - в том числе.

Так почему же, сердцем принимая

грусть осени, под листопадом я

стою, души моей не понимая

пред ликом вечности и бытия?

 

Хрестоматийное стихотворение? Хоть сейчас в учебник? Лира Григорьевна и Александра Петровна, ау!

 

ЛИТКОНСУЛЬТАНТ РОБЕРТ ПАЛЬ, или РУКОПИСЬ, НЕ СТАВШАЯ КНИГОЙ

За год или два у меня набралось стихов на целый сборник. Я отпечатал их на пишмашинке и пошёл с ними в Союз писателей Башкирии. В приёмной меня перенаправили к литературному консультанту. Им оказался Роберт Паль. В то время я не знал, кто это такой. На вид очень интеллигентный человек, тихий, а то даже и кроткий. Но это ошибочное представление. Он просто палач, изувер. Я понял это через неделю, когда забрал рукопись с его пометками на полях.

Ни одно стихотворение не было удостоено хотя бы одного доброго слова! Зато чуть ли ни каждая строфа была сопровождена издевательской надписью. Именно издевательской, не критической от слова «критика». Рецензент язвил, потешался над автором и его творением - даже если в тексте не было ни одного существенного недостатка. Он привязывался к чему угодно - лишь бы укусить, ранить, опрокинуть. Получалось это у него легко, даже лихо. Было видно, что он насобачился в разгромной критике давно и до такой степени, что разнесёт любого в пух и прах - даже если им окажется гений. «Критик» в кавычках камня на камне не оставит и от шедевра.

Я перелистал всю рукопись заново от начала и до конца. Выделил для себя удачные стихотворения и призадумался. Почему Паль не похвалил их? Почему разнёс с тем же рвением, как и действительно слабоватые стихи либо вовсе обошёл их молчанием? Ответа я не находил. В то время я судил о людях по себе, и у меня даже мысли не возникало, что этот литературный консультант никто иной, как форменный негодяй и подлец.

Покажу вам для наглядности какое-нибудь одно стихотворение из той рукописи. Например, вот это. Название: «Зимний лес». Написано оно, кстати, ещё школьником, старшеклассником. Это видно по стилю. Но стихотворение состоялось! В нём есть всё: и образы, и гармония, и поэзия.

 

ххх

Иду по первому нетоптанному снегу.

Окутан инеем рябины куст.

Склонилось над землей простынувшее небо.

Хрустальный лес исполнен тайных чувств.

Душа охвачена таинственным волненьем,

и сердце замирает в тишине.

И с каждым неразгаданным мгновеньем

спокойнее и радостнее мне.

Снегирь на пышной ёлке в дорогом убранстве

нахохлился, игрушечно красив.

Как тихо и светло в волшебном этом царстве

средь сосен, лип, черёмух и осин!

А если шишка упадёт с ветвей стеклянных

и чуть заденет трепетный хрусталь -

хрустальный звон - и тонкий, и печальный,

разлившись, канет в сказочную даль.

 

Паль оценил творение примерно так: вчерашний день, ничего нового, незачем было тратить время на написание. Это я ещё мягко охарактеризовал. У него всё было гораздо грубее и хлеще.

Заглянем на минутку в стихи самого Паля. Выберу как честный человек что-нибудь повесомее. Автор назвал этот свой стихотворный труд так: «О собаке». Читаем:

 

ххх

Собака - друг наш и дана

Нам свыше, не иначе:

Всегда с тобой, всегда верна

В пути, в лесу, на даче.

Окажет тысячу услуг

Тебе без лести всякой.

Но очень плохо, если друг

Окажется... сссобакой!

 

В этом стихотворении ничего нет. Одно косноязычие и банальность. Поэт Паль весь такой. Вытягивает провальное стихотворение его концовка: «Но очень плохо, если друг окажется сссобакой». Под собакой, шипя от злости, он понимает, видимо, разочаровавшихся в нём друзей, у кого открылись на него глаза, а также недругов, к коим принадлежат, вероятно, все те, кого он стёр в порошок, будучи литконсультантом в Союзе писателей. Среди них я. Там же - очень талантливый прозаик Александр Селютин, который после посещения Паля, а точнее после разгрома Палем его рукописи бросил писать, уничтожив все свои произведения.

И вот такой человек карал и миловал! Впрочем, только карал. Убирал конкурентов? Расчищал себе дорогу в издательство? У него вышли десятки книг в стихах и прозе. Абсолютно бездарная литература! Почему же её выпускали? Он сам был директором республиканского издательства - и прежде всего от него зависело, чьи книги увидят печать, а чьи так и останутся рукописью.

Как он стал директором единственного в Башкирии издательства? Полагаю, так же, как прошёл в республиканскую литературу. Переводил башкирских поэтов на русский язык, т.е.выступал в печати в качестве автора переводов, и за эту услугу ему в Союзе писателей Башкирии дали зелёный свет сначала на собственные публикации в газетах и журналах, а потом и на издание книг. Проникнув в издательство, он сделал всё, чтобы возглавить его. И возглавил! Совершенно не имея художественного вкуса. Достаточного кругозора. Я уже не говорю о масштабе личности и величине таланта. Я называю подобных писак литературными пигмеями. От них ни грамма пользы и огромный вред! Только поэтому я иногда трачу время на их критику. Дабы не плодились новые пали, прилепины и прочие прилипалы.

Скольким помешал Паль? Подсчитать не представляется возможным. У скольких отбил желание писать? Сколько рукописей из-за него не было напечатано? Урон нанесён громадный, можно не сомневаться. Не исключу, что кто-то умер после его разноса, не пережив страшного унижения. А ему хоть бы что, как с гуся вода! Если уж кого-то называть «сссобакой», так его самого. Вот только животное обижать не охота. Оно действительно бескорыстное и полезное. В отличие от Паля. От которого всем и всегда был один вред. Кроме, наверное, приближённых к нему.

Я устоял не без труда. И не вдруг смог пережить обиду, несправедливое унижение. Он надолго выбил меня из колеи и даже из седла. Какое-то время я не мог писать - даже если стихи сами просились на бумагу. Он вселил в меня сомнение, от которого было трудно избавиться. Я же не знал, что это оговор. У меня в мозгах не помещалось сказанное им. Я не знал, что скверный человек способен на ложь и клевету, на беспардонную критику, на беспричинный и огульный разнос.

Наверное, это счастье, что я смог прийти в себя и возобновил работу. Иначе на свет не родились бы мои последующие произведения, в том числе самые главные. К ним я не отношу «Тридцать лет спустя» - пьесу о Пале, об этом антигерое, чей образ я слегка приукрасил, чтобы он вызвал хоть какую-то симпатию у читателей и зрителей. И всё же прочтите! Чтобы знать о подобной опасности. Чтобы быть готовым к ней. Чтобы не сломаться и не упасть. Литературу делают подвижники, бессребреники. Они, как правило, чисты и наивны. На то у негодяев и расчёт. Будьте сильнее их. Не они, а вы нужны литературе!

 

ПЕРВОЕ ИНТЕРВЬЮ

В конце 1980-х, на исходе благополучного времени, я снова поехал в родной мне Челябинск. Нет, не потому, что позвала ностальгия. Меня пригласила на интервью главная городская газета «Вечерний Челябинск». Руководству понравились мои стихи.

Интервью брал мой бывший одногруппник по политеху Андрей Батутов, о котором я упоминал в одной из начальных глав как о большом знатоке английского языка. Помните? К тому времени он стал корреспондентом «Вечёрки», параллельно работая на Челябинском радио. Именно он, как выяснилось, и рекомендовал меня в качестве талантливого поэта, которым может гордиться Челябинск, ведь я учился в здешнем вузе.

Интервью записывалось на диктофон. С одного дубля. Вопросы задавались из заранее заготовленного списка, но в порядке живой очереди, т.е. так, как они возникали по ходу беседы, с попутным включением тех моментов, которых не содержалось в плане и которые оказались не менее важными, нежели запланированные. Иными словами, присутствовал элемент экспромта, без чего ни одно даже тщательно подготовленное интервью не способно состояться на все 100 процентов. Это я заявляю вам как интервьюер с большим стажем, как многолетний газетный корреспондент и ведущий многих журнальных рубрик.

Если говорить более предметно, то надо признать, что опрос Андреем производился примерно так, как это делал блистательный и очень популярный в то время тележурналист Урмас Отт. А. Батутову удалось подойти очень близко к этому сверхуровню, не превзойдённому до сих пор никем. Больше всех к планке Урмаса, скажу для сравнения, приблизился Тимур Кизяков в телепрограмме «Пока все дома», но через несколько лет почему-то съехал в непрофессионализм и бытовуху. Андрей же вёл целых две радиопередачи, пик которых пришёлся на 1990-е годы, в одной из которых он развенчивал мифы нагрянувшего к нам капитализма - в частности, финансовую пирамиду Мавроди «МММ».

Наше с Андреем интервью во время записи обещало быть очень содержательным и всесторонним, поскольку затрагивало самые различные аспекты, включая культуру и политику. От меня требовалось также быть на высоте. Ваш покорный слуга не оплошал, имея достаточную эрудицию, аналитический склад ума, весомый литературный талант. В результате интервью сложилось более, чем хорошо, и произвело настоящий фурор - как в самой редакции газеты, так и среди её постоянных читателей.

Успеху немало поспособствовало то, что помимо заманчивой, интригующей врезки (учился в Челябинском политехе, при этом пишет стихи, не так давно отслужил в армии) рядом с текстом интервью были напечатаны мои стихи, а именно два лучших на тот момент стихотворения. Венчал публикацию заголовок: «СЛЁЗЫ ДОЖДЯ» НИКОЛАЯ АНТОНОВА. Помните, в одной из первых глав я рассказал об этом моём переводе Байрона? Школьное ещё, но достижение. И Андрей не преминул подчеркнуть его, вынеся в заглавие.

Поскольку в интервью довольно много говорилось о службе в армии, Андрей первым поставил моё армейское стихотворение «Принеси мне письмо, о паук-письмоносец, от матери...» Оно хорошо знакомо вам. Я разместил его в главе о маме. Припоминаете?

А вот второе стихотворение - «Лебединая песня» - будет для вас новостью, откровением, если вы раньше не читали его здесь же, на Сайте высокой литературы. Оно тоже достаточно большое - 6 строф! - и заслуживает того, чтобы быть напечатанным целиком. Вот его текст!

 

Гомон и суета наводнили природу по осени.

Из отеческих мест стаи птиц улетали на юг.

Над просторным лесным холодеющим заново озером

чаще прочих лилась стародавняя песня разлук.

Как грустна эта песнь, как волнующа эта мелодия,

как прекрасен и чист каждой ноты пленительный звук!

Долгий клин в небесах растворяется, сделав над родиной

свой прощальный большой и томительно-медленный круг.

...Отложили отлёт неизменный печальные лебеди -

старый мудрый вожак в одночасье не вдруг занемог.

Предков древний завет чтить канон изначальный о верности

ни один из семьи лебединой нарушить не мог.

Вяли мускулы крыл безвозвратно. И таяли, таяли

силы. Гасли зрачки. И тогда ослабевший вожак

попрощался навек со своей неразлучною стаею.

Жизнь ли, смерть ли вместил этот скорбный таинственный знак?

И, всю волю собрав, он взлетел на последнем дыхании.

Полупеснь-полуплач из его раздавалась груди.

Онемели внизу, словно мраморные изваяния,

соплеменники вмиг у застывшей от страха воды.

Смолкли певчие птицы, и звери прибрежной окрестности,

позабыв обо всём, сквозь солёные бусинки слёз

наблюдали с земли, как гортанно поющий о вечности

лебедь падал стремглав на холодный гранитный утёс.

 

Стихотворение посвящено Николаю Заболоцкому. Почему? Ответ прост. Оно созвучно его стилистике и достигает такой же высоты. Не так ли?

Когда я уходил из редакции, то не знал, какие именно стихи выберет Андрей для публикации и что утвердит главный редактор, поэтому, получив газету с интервью, пришедшую по почте, я был сильно обрадован их подходом, а также отсутствием правки, в том числе из соображений цензуры. Материал вызвал искреннее восхищение в первую очередь у меня самого, а я, как известно, строгий критик. Значит, там действительно всё было профессионально и со вкусом, значительно и весомо. Есть чем гордиться и чему радоваться даже сейчас - по прошествии чуть ли не сорока лет!

Было это в 1988-м году. Мне шёл 26-й год.

 

УФИМСКОЕ БОЛДИНО

Диплом выпускника матфака позволил мне устроиться в школу учителем математики. Работа не самая лёгкая, но она занимала только первую половину дня, вторая стала принадлежать мне, благодаря чему появилась возможность больше времени проводить за письменным столом. Я начал пробовать себя в прозе.

Моё первое прозаическое произведение напечатала в «Советской Башкирия» Галина Никитична Карпусь - тогдашний зав. отделом культуры этой крупнейшей республиканской газеты. Кажется, ей же я обязан публикацией дебютных стихотворений, что произошло несколькими годами раньше. Почему кажется? Что-то примерно тогда же было опубликовано газетой «Ленинец». А вот первая публикация прозы состоялась точно у Карпусь.

В дальнейшем Галина Никитична печатала практически всё, что выходило из-под моего пера. Ей я признателен и благодарен не только за столь плотное сотрудничество, похожее на покровительство, но и за ряд существенных поправок к первым двум моим прозаическим вещицам. Навык мой был ещё недостаточен, а она, в силу многолетнего опыта журналиста и редактора, имела намётанный глаз и набитую руку - и сходу внесла несколько точечных исправлений, в частности, в «Раннюю осень», которые я принял без малейших оговорок, и публикую с того времени этот превосходный рассказ в её, так сказать, редакции.

Художественный вкус, редакторское чутьё сделали Галину Никитичну первооткрывателем многих талантливых имён. В частности, она первой опубликовала Игоря Павловича Максимова, в последствии признанного белорецкого Пришвина, чьи лучшие произведения достойны всех хрестоматий и антологий.

Большой удачей того периода считаю мой рассказ «Тополиный пух». Его тоже я по сей день включаю во все свои сборники. Рассказ прошёл многолетнюю проверку временем. В нём кроме телефонной будки - средства связи тех лет - ничего не устарело. А тема неразделённой любви и отсутствие признания у таланта до сих пор ранят душу:

- Ты и в самом деле очень живописна. Хочешь, я напишу твой портрет?

- Хочу. Мой портрет обойдёт все галереи мира и принесёт... тебе... славу.

-  А когда я умру, - подхватил шутку Сергей, - ты издашь свои мемуары. Ты расскажешь удивлённому миру, какого гения не приметило человечество.

То было советское время. Тогда был строгий отбор, но подлинные таланты, как правило, прорывались в профессию. Сегодня же перед одарёнными писателями, художниками воздвигнута непробиваемая стена. Дорога открыта лишь бездарям да середнячкам, согласным обслуживать интересы правящего класса - буржуазии. Виною тому капитализм, чьи цели не совпадают с задачами искусства, из-за чего в аналогичную эпоху ушёл не узнанным даже сверхгений Пушкин!

Очень трогательно изображена в рассказе любовь: «Знала бы она, что Сергей её тоже вспоминает и так же, как и она, глядит на портрет. Он сдержал слово, исполнил своё полуребяческое обещание, каприз художника, сердца ли. Откуда ей было знать, что именно её портрет - единственное украшение его комнаты, что воспоминание о ней - единственное для него утешение в минуту грусти и душевного непокоя».

Двое встретились и расстались, хотя им суждено было быть вместе. Она это поняла не сразу, но лишь спустя время. И даже осознав, снова дала волю сомнениям: «Услышав короткие гудки, Сергей положил трубку, веря и не веря, что она наконец позвонила, и он не успел или не посмел выговорить то, быть может, единственное слово, которое она хотела услышать от него».

«Женщина всегда имеет право на выбор», - говорится в рассказе. И героиня следует этому и в первый, и во второй раз. Здесь же даётся объяснение поступку: «Красота и молодость - её сила и её же слабость. И что способно соединить их воедино? Страсть? Любовь? Безумие?»

Разделённые, он и она всё равно имеют шанс обрести друг друга, о чём свидетельствует отрытый финал: «Они оба стояли в растерянности, а за окнами, не то утешая, не то укоряя его и её, летел тополиный пух, этот летний снег - первый и последний в году».

Великолепный рассказ! Не правда ли? Кто ещё не читал, обязательно прочтите.

Особенно мне нравится в финале фраза: этот летний снег - первый и последний в году. Я первый и единственный из писателей, кто так сказал: поэтично, образно и при этом абсолютно точно. Это и есть высший пилотаж. Классика!

В рассказе упоминается памятник Борцам революции. Наверное, он и сейчас жив, если до него не добрались ретивые противники советского строя, тихой сапой убирающие любые напоминания о том благополучном и счастливом времени, в том числе - те, что исполнены в бронзе, граните.

Уфимский период - скажу так - моя первая Болдинская осень. Она продлилась ровно 20 лет. Из них одно десятилетие и один год я отдал школе, о чём, честно признаюсь, не сожалею. Как уже говорилось, школьный график оставлял мне ежедневно целых полдня для литературных занятий. Для писателя это главное - иметь свободное время для своего любимого труда. Оно у меня было! Более, чем в достаточном количестве! Неудивительно, что за этот период я написал целую книжку стихотворений, сборник рассказов и три пьесы, что тоже равнозначно полновесному тому. Болдино? Чем не оно?

В отдельности о тех или иных моих уфимских произведениях я расскажу вам в процессе написания данных мемуаров. Прямо же сейчас сообщу, что первые три рассказа армейского цикла, чем я особенно горжусь, как вы помните, были написаны в Уфе и здесь же опубликованы - в журнале «Бельские просторы». Вторая публикация или, наоборот, первая по счёту состоялась в Красноярске в тамошнем литературном издании «День и ночь».

Собственно школе я обязан двумя уже реализованными сюжетами - рассказами «Вика» и «Долгий короткий путь», а также несколькими идеями, которые ещё ждут своего часа. Второе из этих произведений возникло в моём арсенале ближе к переезду из Уфы в Москву. Первое же написано сравнительно недавно - после одного зимнего посещения всегда вдохновенного черноморского побережья.

Вика - действительное имя одной моей ученицы, чья трагическая судьба легла в основу рассказа. Прототипом учителя, конечно же, выступаю я. Прообразом писателя, естественно, являюсь я же. «Ни фига себе, даёт!» - возмутится какой-нибудь читатель, недовольный моим авторским раздвоением. Я успокою его: во-первых, ко мне не раз обращались как к писателю с просьбой написать о ком-то или чём-то; во-вторых, именно так и рождаются стоящие произведения - нужно знание вопроса изнутри, доскональное знание! Либо лично прочувствованное аналогично описываемому переживание. Во втором случае можно придумать сюжет, идя, так сказать, изнутри наружу. В «Вике» - обратное направление - от внешнего внутрь.

Я не придал значения резким переменам в этой неглупой и неленивой девушке, которая вдруг утратила интерес к учёбе. Я подумал, что это с ней временно и ненадолго. А оказалось: насовсем, навсегда. И только внезапная её гибель заставила меня посмотреть на неё другими глазами, результатом чего и явился впоследствии рассказ «Вика», целиком и полностью посвящённый ей.

«Вика» чуть ли не миниатюра, если говорить об объёме. Но туда поместилось много глубокого, важного, по причине чего рассказ получился значительный и весомый, вполне в традиции Чехова -  с такой же любовью к человеку и во славу его.

Вот небольшая цитата:

- Кажется, я начинаю понимать вас. - Писатель опять что-то записал в блокноте. - Образное мышление всегда убедительнее прямого, линейного. Вот, например, пирс напоминает мне человеческую жизнь. Он далеко вдаётся в море. Но не преодолевает его. Волны бьются об него, однако не могут причинить ему большого вреда, избавиться от него. Почему так? Потому что человек всё-таки сильнее, хоть и не вечен.

Достаточно философично, ново, умно! Согласитесь? И при этом традиционно. Потому что с прицелом на классику.

Или вот ещё фрагмент: «Рассказчик радостно улыбнулся - то ли сравнению писателя, то ли чему-то своему.

- За что люблю литературу? - сказал он. - Вот за это самое: слово отзывается в твоей душе, и ты не столько понимаешь, сколько чувствуешь.

- Любое искусство имеет такое свойство, - поддержал мысль писатель. - Если, конечно, оно настоящее. Будь то, к примеру, музыка. И она захватывает нас, если созвучна нам, если глубока.

Словом, тут не только жизнь, но и разговор об искусстве, глубокий, небанальный разговор. С определениями и формулировками. Что-то вроде литературного талмуда или библии. Вторая линия или второй слой произведения. При том - что сюжет и канва самодостаточны сами по себе. От чего рассказ становится ещё весомее и значительней. И вот уже трагическая развязка совершилась, и мы читаем: «Они стояли там же, у парапета, но уже какие-то другие. Море перестало интересовать их. Лицо рассказчика стало розовым от волнения, даже красным».

Оказывается, все минувшие годы он винил себя в случившемся, и писателю стоило немалого труда разубедить его. Какие совестливые люди! Какие трогательные слова и поступки! Такие герои и произведения делают читателей - а значит, и мир - лучше. Ради этого стоит жить, творить!

«Долгий короткий путь» написан тоже в Уфе, но намного раньше: в проклятых 1990-х годах. Там есть элемент отчаянья, непреднамеренное, спонтанное самоубийство. Вероятно, на автора подействовала безнадёга тех лет. А толчком к написанию послужил аналогичный трагический случай, произошедший в действительности в семье одной учительницы из той же школы, где работал я. По этой причине я не мог воспроизвести историю в том виде, как это было в реальности, и резко видоизменил сюжет. Получилось не плохо, но слишком уж безнадёжно. А литература обязана оставлять надежду, хотя бы в малой толике, хотя бы в размере песчинки. Данный существенный недостаток портит рассказ. Но не всем же произведениям рождаться на уровне шедевра! Или всё-таки всем?

У рассказа есть одно своеобычное преимущество: он сюр-реалистичен. Это совсем не характерно для его автора, сугубого реалиста. Тем дороже применение данного приёма и ценнее полученный результат.

Рассказ начинается с того, что герой впервые поднимается в самолёте в небо. Заканчивается же тем, что туда же отлетает его душа. Ощущения примерно одинаковые, но с обратным смыслом. Однако давайте по порядку.

«Турбины взвыли, - читаем начало рассказа, - взревели, как раненное насмерть животное, самолёт дёрнулся всем телом - и побежали вдоль забора аэропорта обрубленные желтеющие тополи, и замелькали перед глазами, сближаясь, сливаясь в одно, и затрепетало, обмерев, сердце, обессилели руки и ноги, сами собой закрылись глаза. Взлёт! Птичья безотчётная радость, животный страх, человеческое смятение».

Здорово написано! Не правда ли? Даже самому нравится, говорю я в таких случаях. Дальше ещё сильнее: «И тотчас заложило уши, перехватило дыхание. Предсмертная мука. Предсмертный восторг потери и обретения. Священный ужас души».

Нагнетание, нарастание продолжается: «И провалилась куда-то земля, и отдаляется всё быстро, неудержимо: деревья, дома, город. Прощай, белый свет! До свидания, люди! Встретимся на небесах...»

Дорогие читатели! Кто из вас читал что-нибудь подобное о перелёте на самолёте с одного места в другое? На отдых ли, к родне или в командировку. Признаюсь, спустя годы я читаю всё это как будто чужими глазами, словно автор не я, а совсем другой человек. Вероятно, в те минуты я был действительно потрясён своим первым полётом, раз для его описания даже через годы понадобились такие удивительные, сюр-реалистичные слова! С другой стороны, моё потрясение тем моим состоянием и теми ощущениями выдаёт во мне особого человека, человека с сильно развитыми чувствилищами, а именно это и есть главный признак таланта, будь он писатель, художник или же музыкант.

Но я отвлёкся. Вернёмся в тот самолёт и прочтём продолжение: «А небеса уже близко. Вот они, вот! Белые облака... Белый дым, белый туман. Слепнут на время глаза в ожидании чуда. Сейчас, сейчас я увижу всё это! Где-то тут - божий престол... Тут на облаках сейчас, должно быть, они, ангелы-дети и, быть может, сам Бог. Сейчас, в эту минуту!»

Как вам подобные ощущения? Меня, так, холодком пробирает. Есть от чего: «Облака, на сто вёрст облака! Царство божье. Рай. Ад».

Вот она - настоящая литература! Подлинное искусство! Всем знакомая картина увидена совершенно другими глазами, описана знакомыми и при этом нереалистичными словами. Это и есть художественная новизна, поэтическое открытие, проявившиеся тут именно в такой форме. Золото, бриллиант литературы, что дороже любых денег и драгоценных металлов, какие только существуют в природе.

Вы теперь понимаете, почему в мире сегодня в наступление брошены псевдоискусство, антикультура? Вот по этой причине: искусство поднимает человека над землёй, делает его неуязвимым перед теми, кто стремится превратить человечество в стадо баранов или в пещерных недочеловеков, которыми управлять легко: достаточно дать им еды и питья, и они будут довольны.

Однако я снова ушёл в сторону. Вернёмся к рассказу. Я не стану пересказывать сюжет, чтобы вам было интереснее читать. Скажу только, что герой рассказа покончил с собой, узнав, что жена не верна ему: «Шорохова качнуло к перилам...» С его гибелью в повествование вновь врезается сюр или сон: «Стремительно приближалась земля... Предсмертная мука. Предсмертный восторг утраты и обретения. Священный ужас души».

Начало рассказа зеркально отразилось тут, в финале. Иными словами, сюжет закольцован, как и должно быть по законам искусства. «Трава не смягчила удара. И провалилась куда-то земля. И отдаляется всё быстро, неудержимо: газон, дом, город. Прощай, белый свет! До свидания, дочь! Встретимся спустя годы далеко отсюда».

Герой прощается - вы заметили? - уже не со всем человечеством, а со своей малолетней дочкой. И концовка, перекликаясь с началом слово в слово, в определённый внезапный момент сходит с накатанных рельсов, устремляясь в сторону, а именно к новой логической развязке, исполненной неподдельного драматизма и высокой поэзии: «Я не жду никакого чуда. Я просто увижу это. Сейчас? Через минуту?.. Облака, на сто вёрст облака. Царство божье. Рай? Ад?»

Уф! - меня через годы окатило леденящей водой. Вот где искусство! Вот где поэзия!

И название-то у рассказа какое - фатально подходящее: «Долгий короткий путь».

 

СЛУЧАЙ НА РЕКЕ

Собственно Уфе я обязан новеллой «Собачья верность». Я не называю это произведение рассказом, хотя возможен такой вариант, потому что всё здесь намного выше, искуснее.

В мою бытность школьным учителем в летнее время я работал вожатым в пионерском лагере на остановке «Мелькомбинат» и подсмотрел данный сюжет на реке Белой. Чёрно-белая лайка - именно такая, как описано в произведении - переплывала с одного берега на другой. Причём именно так, как сказано - опять же - в новелле: «Течением сносило её, собака старалась забирать немного левее и почти всегда не ошибалась в расчёте - на середине реки оказывалась как раз напротив тополя на том берегу. Начинала взлаивать, крутиться на одном месте, обсматривая бегущую быстро, перехлёстывающую через спину воду».

С ней не было хозяина. Она была предоставлена сама себе. И вдруг такое!

- Кого она ищет? - озадачился я. - С риском для собственной жизни!

Я был поражён геройским поведением собаки. Присел на берегу и стал наблюдать дальше.

Для писателя важно быть наблюдательным. Нельзя пройти мимо сюжета - подарок может не повториться. Тогда я не знал этого золотого правила или сурового закона. Меня остановило и удержало на берегу простое человеческое любопытство. Мне захотелось узнать, что тут происходит и почему?

На другой день я снова пришёл туда в такое же время - и был поражён ещё больше. Чёрно-белая лайка вновь была здесь, словно на посту. Я понял, что она придёт сюда в этот же час и завтра, и послезавтра, и через неделю. И у меня появилось начало новеллы: «Стоило теплоходу показаться из-за поворота, как появлялась откуда-то и она, чёрно-белая лайка по кличке Ласка. Стояла, вытянув вперед свою острую морду, то ли принюхиваясь к запахам реки, то ли всматриваясь в противоположный берег».

Была доля сомнения с предположением, что на второй раз она постоит и уйдёт. Ан нет! Я ошибся. И родилось продолжение: «Мало-помалу теплоход приближался, весь белый, с голубым парапетом и голубыми же буквами на борту. Ласка оглядывала его, словно удостоверяясь, что это именно он, заходила по брюхо в воду и плыла».

- Мой бог! Это чудо какое-то! - едва не вскричал я при виде повторного подвига.

В Уфе я жил в Сипайлово близко к реке. Там у нас по Уфимке ходил именно такой теплоход: «весь белый, с голубым парапетом и голубыми же буквами на борту». Я позволил себе это маленькое заимствование. Для большей убедительности. Для правдоподобия.

«Не найдя того, что искала, она уже безостановочно плыла по направлению к тополю. Выбиралась на сушу и, не отряхнувшись, укладывалась на траве, чтоб отдышаться и восстановить силы». - Лайка вела себя именно так, как сказано тут.

Всё остальное я придумал! Это было несложно. Ведь имелось главное - поразительный факт, на который требовалось всего лишь наложить содержание. С сюжетом у меня никогда проблем не было. Я очень быстро сочинил всю историю и записал её. Лейтмотивом было: здесь утонул хозяин лайки - и она пытается найти, вернуть его.

Я никогда не трачу силы на синопсис, краткое содержание или план. Потому что это пустая трата времени: начнёшь писать - и всё посыплется в прах. Нужно сразу писать, причём набело - как это делал Хемингуэй - переходя от строки к строке, от строки к строке, следуя логике событий и психологии персонажей. Тогда всё будет складываться верно. Эта схема опробовано мною многажды - и ни разу не дала сбоя.

Так создавалась и «Собачья верность». Кто уже читал, вы обратили внимание на название? Почему новелла именно так названа автором? Первая трактовка понятна: речь идёт о собаке и её верности погибшему хозяину. А второй план или второе дно? Это прерогатива вдовы погибшего: собака своим поведением укоряет её за неверность покойному мужу - и она (вслед за новым её супругом) с негодованием называет преданность Ласки собачьей: нечеловеческой, животной. Желая тем самым отделить себя от четвероногих этических норм. Но у неё ничего из этого не выходит! Собака своей верностью вынуждает свою бывшую хозяйку уйти от нового мужа и вернуться в свой прежний дом, в их с Лаской общий дом. Но лайка не прощает ей совершённой измены и уходит от неё, чтобы не жить возле неё, при ней. С предательницей ей не место под одной крышей.

Вы посмотрите, какой упрёк! Животное поставлено выше человека! И упрёк справедлив. И возвеличивание заслужено. Где ещё вы читали что-нибудь подобное? У кого встречали столь непривычную и настолько действенную коллизию? Нигде и ни у кого? Вот в том-то и состоит новизна данной новеллы: нигде, ни у кого! А не это ли главная художественная ценность, равнозначная научному открытию, революционному прорыву вперёд? Перед вами самый настоящий эксклюзив! Вещь на века. Есть у неё и другое название: клас-си-ка. И я счастлив, что это так.

А всего лишь требовалось - не пройти мимо!

Впрочем, этого было бы недостаточно. Прежде следовало овладеть секретами литературного мастерства. А уж потом - да: садись и записывай!

Обращу ваше внимание ещё на один важный момент. Все такие истории, включая недавнюю голливудскую кинокартину «Хатико» с Ричардом Гиром в главной роли, повествующую о псе породы хаски, ограничиваются чем? Рассказом о верности собаки своему хозяину. У меня действие на этом не останавливается. Я прошёл вперёд намного дальше. В новелле подняты вопросы нравственного долга, чести и совести. Это чисто русский литературный подход. Наставление моих предшественников. Их назидание мне - верному продолжателю их традиций.

Я наперёд знаю, что экранизация (если она состоится) соберёт миллионы кинозрителей. Моя история намного сильнее, круче, чем «Хатико» и прочие мировые аналоги. Однако где тот продюсер или режиссер, который сможет прочесть новеллу столь же глубоко, как она написана, чтобы затем добиться её эквивалентной кинематографической постановки, вопреки преградам, воздвигнутым сегодня нашим неблагополучным временем и всякого рода вредителями от культуры?

Вселенная, услышь меня! Высшие силы, придите на помощь! Я прошу вашего содействия не столько ради себя, сколько ради высокого, настоящего искусства. Людям нужен глоток родниковой воды. Человечество задыхается в псевдоискусстве.

А новелла действительно сложна для понимания! Как, впрочем, и почти все мои прозаические и драматургические работы. Почему? В них много подтекста. Я избегаю лобового изложения там, где требуется недосказанность.

Давайте прочитаем вместе финал. Развязка печальна и страшна: «А ещё через несколько дней сюда же нагрянул хозяйкин муж. Ласка не видела его, запрятавшегося в бурьяне. И не узнала, что это он выстрелил в неё из ружья хозяина, когда она, приближаясь к нему, уже подплывала к берегу».

Видимо, этот мужик очень любил бывшую хозяйку Ласки, раз отомстил ей столь жестоким образом. Причём отомстил не только собаке, но и возлюбленной тоже: оставил её без дорогого ей четвероногого существа и взвалил на неё моральную вину за смерть животного. Вот какой поворотище под самый конец!

Дальше ещё страшнее, потому что психологичнее: «Ласка же по выстрелу сразу узнала ружьё, и ей на миг показалось, что она не на реке, а в лесу, и это хозяин выстрелил в птицу, упавшую замертво в воду, а ей сейчас плыть, доставать. И она доставала, плыла...»

У охотничьей собаки угасает сознание, а она - уже мёртвая - выполняет свой служебный долг!

Какая трагичная история! Какая у новеллы страшная высота!

 

РЕЧНАЯ ТУРБАЗА

Там же, на реке Белой, происходит действие рассказа «Теплоход «Джамбул». Таковой существовал в действительности. Об этом в преамбуле рассказа сказано так: «В начале лета старенький этот теплоход с выкрашенной в голубой цвет палубой и белым парапетом отходит от городской пристани и плывёт вверх по течению реки. На десятом километре от города он причаливает к левому берегу, становится на якорь и, покачиваясь на волнах, стоит там до самой осени, пока не кончится туристский сезон, пока не опустеют каюты».

Наблюдательный читатель наверняка заметил повтор в описании теплохода: с выкрашенной в голубой цвет палубой и белым парапетом. Да, я сознательно взял версию из «Собачьей верности». Просто чуть-чуть переиначил её. Признаюсь, при создании рассказа я уже не помнил, как выглядел «Джамбул» на самом деле, и побоялся наврать, описывая его внешний вид.

Теплоход имел именно это - не местное - название. Я сознательно не стал менять его, потому что оно перекликается с мыслями главной героини - замужней женщины, вдруг возжелавшей любви не мужа, но другого мужчины. Надо сказать, опыт человеческий показывает, что подобный этап проходит в своё время практически каждая жена, охладевшая чувствами к супругу. Так было всегда: в доисторические времена, в царское и советское время, в теперешние безнравственные дни - когда институт семьи почти что упразднён: сплошь и рядом он и она живут совместно, не заключая брака.

Тем важнее сегодня этот рассказ и развёрнутая в нём тема супружеской измены, неверности в любви. Из чего следует: перед нами социально значимое произведение. Но это не единственное его достоинство и не главное. Главнее здесь то, что знакомая по русской и мировой классике коллизия явлена совершенно в новом свете. Во-первых, мерилом здесь выступает не сама женщина, а её ребёнок. Во-вторых, измена тут совершается не до конца. Как бы это поточнее сказать? Здесь имеет место попытка измены, прерванная несознательным образом не ею самой, а её малолетним сынишкой.

Проще вам прочитать весь рассказ, чем дождаться моей короткой трактовки.

Ну а если совсем серьёзно, тот тут действительно есть где утонуть - и читателю, и автору, и критику. Настолько многослоен рассказ, содержателен, глубок!

Спасибо случаю: я лично отдыхал на этом теплоходе как на турбазе, т.е. знаю всё изнутри. Списанному с маршрутной работы «Джамбулу» нашли другое полезное применение. И отчаливал он не откуда-нибудь, наполнив каюты отдыхающими, а от Монумента дружбы, хотя в рассказе сказано: от городской пристани. Уфимцы, конечно же, все знают этот речной причал близко к автомобильному мосту через Белую и недалеко от него названный выше памятник.

Отсюда мы и поплыли вверх по течению - в сторону Мелькомбината и причалили километров через десять, как сказано в рассказе, в живописном месте с песчаным пляжем на том берегу.

Ничто, казалось бы, не предвещало сюжета. Ан он объявился! Спасибо за него судьбе. Создать такое произведение - большая радость для любого автора. И честь. Потому что рассказ получился - хрестоматийный. Во всех смыслах. И как аналог ряду произведений предшественников, включая самых давних классиков, так и как вызов писателям-современникам, образец для подражания.

В рассказе прекрасно всё: и слог, и сюжет, и действующие лица. А особенно - присутствие поэзии, что в прозе я ценю больше всего. Драгоценные камни рассыпаны по всему тексту. Самое же любимое моё место это: «Понимаешь, я как вот этот теплоход на привязи. С радостью поплыл бы куда глаза глядят, куда другие теплоходы плывут, да не может. Якорь не пускает и ещё канаты. Так вот и я. Волны жизни лишь касаются меня, а сама жизнь проносится мимо, увлекая за собой других людей - сильных ли, молодых или счастливых».

Это - первое приближение героини к измене. Её ещё нет даже в мыслях. Есть лишь какое-то смутное предощущение чего-то неизвестного, манящего своей неизвестностью, предполагающей неведомую пока радость и непременное счастье. Как тут голова не пойдёт кругом?! Тем более - когда всё само идёт в руки. Надо лишь распахнуть их. И умопомрачительное счастье захлестнёт тебя всю!

О, женщины! Странные существа, живущие от эмоции к эмоции, от всплеска к всплеску, кому стабильная счастливая жизнь кажется несчастьем, потому что счастье приелось - и хочется чего-то другого, нового. И чтобы через край, взахлёб!

Некоторые ловеласы умело пользуются уязвимостью женской психики. Таков в рассказе герой-любовник. Он увидел - прочитал по глазам? - её готовность упасть в объятия к другому мужчине. Надо лишь помочь ей самой осознать это и самому предстать перед ней этим мужчиной. Что он с успехом осуществляет практически за один день.

О, магия чувств и сила желания! Они движут миром - от самого простого смертного до герцогов и королей. Если же перевести в современную реальность, то: от бомжа до олигарха - все подвержены влиянию, соблазну. Равно как и женщины, но последние - в первую очередь, ибо волна, в которой зарождается цунами, исходит от них. Быть большому шторму, большой беде!

Беда случилась бы и с нашей героиней. Если бы её ребёнок не проснулся среди ночи и плачем не удержал её около себя. Наутро она оказалась бы в положении подруги, которая передала свои последующие ощущения так:

- Думаешь, я легко пережила первую свою измену мужу? Как бы не так! И плакала, и волосы на себе рвала, обманутая, разочарованная.

Что же обмануло её? «Нежность мужа я воспринимала как холодность, как нелюбовь ко мне, а страстность любовника оказалась на поверку всего лишь разовым, минутным порывом необузданного самца, грубого, неблагодарного.  Это не любовь вовсе».

Ну а дальше - вообще изречение, мудрая мысль, достойная всех великих: «Любовь умирает, едва только любовники утолят свою страсть. Любовь смертна. Но люди не верят этому. И ищут, и ждут любви, а обретя, сами же и убивают её по неведению».

Как вам, а? Согласитесь: ново, высоко, сильно! А главное - правильно, истинно. Вот оно - подлинное искусство в действии! Письменный - а внутри устный - шедевр!

А ведь я не хотел ехать на эту турбазу на воде. Миллион раз пожалел бы потом. Какое счастье, что этого не случилось, что поездка состоялась! Что я стал свидетелем всего произошедшего, т.к. моя каюта располагалась близко к прототипам. И вся история происходила перед моими глазами. Мне оставалось лишь осмыслить и записать. Что я и сделал спустя некоторое время.

Большинство сюжетов рождается из охоты к перемене мест. Во всяком случае так у меня. На протяжении всей книги воспоминаний вы убеждаетесь в этом снова и снова. Я делюсь с вами тем, что предшествовало созданию произведения, что способствовало ему. Вот и выходит, что источником для вдохновения служит сама жизнь. Нужно лишь замечать её подсказки, не проходить мимо знаков - и внимательность, чуткость будут вознаграждены.

А как вам вот эта моя находка? Я использовал приём мистификации. Героиня катается в лодке по реке и вдруг заявляет собеседнику: «Будь я писатель, я написала бы рассказ «Теплоход «Джамбул» и начинался бы он так». Далее слово в слово следует то, что потом стало как бы предисловием к произведению: «В начале лета старенький этот теплоход с выкрашенной в голубой цвет палубой и белым парапетом отходит от городской пристани и плывёт вверх по течению реки. На десятом километре от города он причаливает к левому берегу, становится на якорь и, покачиваясь на волнах, стоит там до самой осени, пока не кончится туристский сезон, пока не опустеют каюты».

Но ведь рассказ уже написан! И, значит, автор - она, эта самая женщина! Либо текст возник благодаря ей как пересказанное ею и пережитое ею же событие! КлЁво! Да?

Я могу подробнейшим образом проанализировать любое моё произведение, будь то проза, поэзия или драматургия. Но надо оставить что-нибудь и самому читателю, чтобы он самостоятельно что-то заметил, разгадал, почувствовал - без авторской подсказки. Поэтому тут я остановлюсь. Прочитайте рассказ сами - весь, целиком. Вероятно, вы не единожды прервётесь, осмысливая какие-то моменты. Потому что ничего не лежит в рассказе на поверхности. Однако я уже начал повторяться. Приятного вам чтения!

 

ПЕРВАЯ ПЬЕСА

В Уфе была написана первая пьеса. Написанию предшествовала подготовка - в частности, освоение жанра. В отличие от новодрамовцев, входивших тогда в моду (писали тексты от балды, излагая всё матом, как того требовал скрытый заказ), я изучал серьёзнейшим образом Чехова, Островского и некоторых других драматургов, включая Шекспира. Это была прекрасная школа на годы и годы вперёд, которая позднее пригодилась в полном объёме: я легко и свободно чувствовал себя в любом драматургическом жанре - в комедии, драме, трагедии.

Здесь, наверное, стоит сделать оговорку: учеба предшествовала и освоению других родов литературы - поэзии, прозы. Просто я как-то забыл упомянуть об этом в своё время. Иначе из-под моего пера не вышло бы ничего стоящего!

Наивны и глупы те, кто берётся сочинять, не прочитав ни одной книжки, я уже не говорю о руководстве или пособии. Я имею в виду прежде всего рэперов. Сегодня им дан зелёный свет, и они несут свою чушь с абсолютной уверенностью, что создают нечто. Уши, как говорится, вянут от их полуграмотной отсебятины и банальнейшей белиберды. А им хоть бы что! Больше того, они широко востребованы, поскольку насаждают желательную для определённых сил антикультуру, псевдоискусство.

К ним тянется школьная молодёжь, у которой ещё не сформированы правильные эстетические ориентиры, и это всего досаднее: будущее настоящего искусства поставлено под угрозу. Не исключён вариант, когда на подлинной культуре будет поставлен окончательный жирный крест.

Это не такая уж и фантастика!

Проследим деградацию в этой же нише - в музыке. Сначала она была настоящая и даже академичная: опера, оперетта. Какой-то сектор занимало народное пение. Из того и другого образовалась эстрада. Они не мешали развитию друг друга и продолжают сегодня благополучно сосуществовать.

Однако вскоре после Великой Отечественной войны США взяли курс на воцарение над другими странами - и началась их подрывная деятельность по всему миру, в том числе в сфере искусства. Был придуман рок(-н-ролл), что переводится: качайся и крутись - и немного позднее один из главных проектов ЦРУ: группа «Битлз», которая совершила противоэволюционный переворот на эстраде.

Дальше - больше. Госдеп тайно финансировал и продвигал именно это музыкальное направление - рок (качайся и крутись), что правильнее именовать альтернативой профессиональному музыкальному искусству. Музыку стали сочинять те, кто имел музыкальную память, но не обладал талантом композитора. Яркий пример - композиции группы «Квин», придуманные её лидером Фредди Меркьюри. Его песенные сочинения - это не создание гармонии звуков и ритма, именуемых мелодией, а простое и преднамеренное паузирование, выдаваемое за полноценное музыкальное произведение.

И по этому пути пошла (её повели те же самые кукловоды) вся западная рок- и поп-культура. (Настоящие хиты, хиты на все времена в общем потоке есть, но они слишком малочисленны, так как создавались в противовес шедеврам советской эстрады, которую сложно было превзойти: в ней массово работали не самоучки и самозванцы, как в Штатах, а по-настоящему талантливые профессионалы.)

Сегодня мы наблюдаем пик деградации западного музыкального искусства. Зайдите в любой «Макдональдс» (переименование не в счёт!) - и вы своими ушами услышите эти непрекращающиеся псевдомузыкальные блеяния с логотипом «Сделано в США». Оно бы ничего, но посетители ресторана - в основном дети с родителями и школьники, которых там всегда великое множество, - что они вынесут оттуда? Какое понимание музыки?

Впрочем, такое же дерьмо заполняет ныне круглосуточный эфир практически всех российских радиостанций, в том числе в исполнении наших зеленоротых псевдопевцов. Рэп - новый проект ЦРУ. Музыкальной культуре трындец!

В литературе аналогичная ситуация. Подлинное искусство вытеснено на задворки. Поощряется лишь развлекательное и конъюнктурное чтиво. В том числе то, которое жанрово предназначено для постановки в театре. Я имею в виду, конечно же, драматургию. Сходите в какой-нибудь московский театр. Что там показывают? Всё то же дерьмо, которому не место в храме искусства: шутки ниже пояса, натужный смех, отвратительные гримасы - в прямом и переносном смысле.

И это при том, что настоящая драматургия есть! Ставить бы её! Но у хозяев мира, контролирующих и нашу страну, совсем другие цели и желания. И мы вынуждены глотать их вредную для здоровья суррогатную пыль - вместо того, чтобы дышать чистым воздухом настоящего искусства.

В конце 1980-х - начале 1990-х наше печальное будущее ещё не просматривалось. Его умело маскировали. Переход к капитализму и сырьевой экономике замалчивался. Телевидение активно развлекало страну. Под этой завесой шёл передел государственной собственности, назначались олигархи - выдвиженцы из «пятой колонны» и ей подобная публика, включая американское лобби. До уничтожения искусства добрались позднее - уже при Швыдком на посту министра культуры. Далее всё покатилось под гору - и вот мы в тупике с именем антикультура, из которого нет выхода: он замурован. Увы нам и ах!

Во время «перестройки» ещё ставились настоящие драматические произведения. Вдохновлённый этим, я тоже, что называется, приложил руку. Впрочем, первая пьеса случилась против моей охоты. Не совсем так. Я не планировал её написания. Но она - раз! - и возникла. Как именно? Сейчас расскажу.

В книжном магазине на улице Ленина в Уфе я купил антологию прозы. В ней оказался рассказ Андрея Платонова «Осьмушка». Он буквально потряс меня: у шестилетнего мальчика умирает мама, и он хочет её вернуть, отдав ей своё дыхание. Ему соглашается помочь Червячок: разорванный пополам - отправляется под землю. Вторая половинка остается наверху...

Мне захотелось, чтобы эту потрясающую историю услышало как можно больше людей, особенно дети, тем более - маленькие. И я избрал формой изложения пьесу - чтобы десятки, сотни детишек и взрослых могли узнать обо всём этом, посмотрев спектакль.

Одно дело захотеть, другое - сделать. Объёма явно не хватало. Дописывать за автора - дело кощунственное. (К сожалению, сегодняшние постановщики - как правило, ничтожные людишки - так не считают и выворачивают наизнанку всех и каждого, особенно - тексты великих.) Я понимал это и тогда, хотя был ещё зелен и не знал, что в частной жизни всем распоряжается фатум. На книжной полке у себя дома я «случайно» нашёл сборник рассказов Андрея Платонова. Я запоем прочёл их, и у меня сложилась панорамная картина, которую оставалось лишь изложить на бумаге.

Самым трудным было перекинуть мостики от события к событию, сохранить цельность образов и характеров, ведь они из семи (!) совершенно разных рассказов. Однако мне удалось. Причина фатально проста: если ты на верном и благородном пути, тебе помогают высшие силы.

Именно они привели меня к рассказу «Осьмушка». Я купил антологию на излёте советского времени, когда ещё выпускалась качественная литература, и мне открылось чудо - совсем другой Андрей Платонов, не автор «Чевенгура» и «Котлована», которые я не люблю за их техноцизм,  а совершенно традиционный, ничуть не новаторский русский писатель, мастер слова и формы, наследник своих великих предтеч.

Я рассказываю всё это подробно с единственной целью: любой рассказ поучение, способное принести пользу, если зерно упадёт на благодатную почву. Среди моих читателей, полагаю, отыщется немало людей пишущих, которые ещё только ищут свою дорогу в большую литературу, и любая подсказка может сослужить им добрую службу. Так было в то время и со мной: Андрей Платонов подтвердил мою догадку, и я уверился - и дальше шёл, уже не оглядываясь и не сомневаясь.

Инсценировка рассказов получилась абсолютно платоновской, и именно так и должно быть в профессиональной адаптации: сохранён и авторский замысел, и авторский стиль. Я вправе гордиться своей удачной работой. Тем более что она была лучшей на республиканском конкурсе пьес, хотя мне присудили лишь второе место, отдав первое Ильмару Альмухаметову - теперешнему директору Башкирского оперного театра, который в те давние годы был актёром уфимской Молодёжки. Тем не менее мне выплатили солидный гонорар: денег хватило, если я правильно помню, не только на компьютер последней версии, но и на приличный набор мягкой мебели для гостиной.

Этим я и утешился, так как в постановке мне отказали (хотя она была предусмотрена условиями конкурса), мотивируя тем, что смерть нельзя показывать на сцене маленьким детям. Я не согласился. Но меня не услышали. Не сработал даже довод, что это искусство, преодоление смерти, торжество жизни.

И вот прошло около пятнадцати лет. Я благополучно забыл о первой моей пьесе и даже не числил её среди моих драматических произведений, поскольку она написана по мотивам рассказов Андрея Платонова, а не моим, то есть я не являюсь автором в полном смысле слова. И вдруг мне на почту приходит электронное письмо из Тамбовского кукольного театра: «Хотим ставить вашу пьесу...» Письмо написал постановщик спектакля, прекраснейший кукольный режиссер Евгений Пермяков. Потом мы с ним, конечно, подружились, и он мне поведал предысторию произошедшего.

На фестивале в Уфе в Театре кукол ему рассказали об этой моей пьесе. Он загорелся. Попросил прочитать. А прочитав, полюбил и мальчика Митю, главного героя, и его маму, и всех остальных - и вознамерился ставить. Тогда он работал в каком-то другом театре, потом ещё в одном и всюду предлагал пьесу к постановке. Ему везде отказали собственно по той же причине: не для детей, дескать, это произведение.

И вот Евгений Пермяков стал главным режиссёром и сумел настоять на постановке. Пьеса увидела сцену и имела оглушительный успех. Причем - не только у детей, но и у родителей и бабушек с дедушками. Получился универсальный спектакль, очень хорошо подходящий для семейного просмотра.

Постановка тогда же, в 2016 году, была объективно признана лучшей на Международном театральном фестивале «Преданья старины глубокой» в Тамбове, а также на конкурсе среди театров для детей и юношества в Мичуринске. Естественно, была хорошая пресса, в том числе - очень лестный отзыв в журнале Союза театральных деятелей РФ «Страстной бульвар, 10». Я не стал возражать против столь высокой оценки, потому как она справедлива.

Вы можете убедиться в достоинствах сами, посмотрев видеозапись постановки, размещенную на Сайте высокой литературы в разделе СПЕКТАКЛИ.

Это был мой первый блин драматурга. И он не был комом! Удачное начало спровоцировало продолжение. О нём будет рассказано отдельно.

 

ПОТЕРЯ ГОЛОСА ОТ ВОЛНЕНИЯ

Второе моё драматическое произведение - пьеса «Трак» - частично тоже инсценировка. В её основу легла книга о московских купеческих династиях, непонятно как попавшая ко мне, поскольку я никогда не интересовался сословиями. Автор А.П.Бурышкин. Название: «Москва купеческая». Раздумывая, выбросить или оставить, я заглянул в содержание, стал читать и не смог остановиться, пока не прочитал всю книгу. Уже при чтении передо мной рисовались картины из того времени и намечался сюжет истории в жанре комедии.

Как это у меня обычно бывает, я начал писать - и всё поехало, покатилось как бы само собой - только успевай записывать. Несколько дней работы с перерывами на приём пищи и выполнение служебных обязанностей - и произведение готово!

Бурышкин стал у меня Тырышкин, а Савва Тимофеевич Морозов приобрёл фамилию Холодов. Почему я переименовал главных героев? Чтобы не было ко мне претензий со стороны наследников в тех местах, где я отступил от действительности. Это мне дало полную свободу в выборе их характера и поступков. Я ушёл от прототипов настолько далеко, насколько требовалось. В результате получилось два замечательнейших персонажа, которые магнетически притягивают к себе внимание читателей, зрителей. Для пьесы это особенно важно.

Однако изменился жанр. Трагический конец сделал пьесу трагикомедией. И это естественно, потому что бытовая история переросла в историческую хронику, ново и ярко рассказав о крупнейшем событии ХХ века - русской революции. Эту тему я углядел в книге сразу, но не вдруг понял, что без неё не обойтись и что именно она должна быть главной в данном эпохальном произведении.

Как хорошо, что всё получилось, удалось, состоялось! Пьеса не только передаёт обстановку, атмосферу предреволюционных лет, но и даёт свой ответ на вопрос: почему же произошла революция? Холодов - читай Савва Морозов - сам даёт на неё деньги. Жизнь при царе не устраивает его. И это при том, что он не беден. Купец Первой гильдии мог бы наживать себе капитал и наживать. Но он предпочел прогресс и более справедливое общество - социалистическое. В противовес капиталистическому.

Мурло капитализма мы все хорошо рассмотрели за минувшие со времён «перестройки» годы. Сытно и денежно живут одни воры - люди, участвующие в распилах и откатах, и приближённые к власти, а также мошенники всех сортов - вроде сотовых операторов, беспрестанно повышающих цену и крадущих со счёта копейки пользователей, либо владельцы аптек: цены на лекарство завышены на порядок, т.е. как минимум в 10 раз. Такая же ситуация с услугами стоматологов: уже почти в каждом многоэтажном доме сидит в своём личном кабинете зубной экскулап, а чуть ли не все мужчины старше 50 лет ходят без зубов. Женщины зачастую тоже. Причина: пролечить один зуб - по цене всё равно что отремонтировать автомобиль, а провести полностью зубопротезирование - равносильно покупке целой слегка подержанной машины.

Куда, спрашивается, смотрят наши правители? Никуда? Обслуживаются себе в кремлёвской больнице и довольны всем? Медицина в стране должна быть бесплатной. Как и образование. Так давно уже даже во многих африканских государствах. А Россия чем стала хуже? Тем, что является сырьевой колонией Запада?

С жильём ещё хлеще! Вместо бесплатных квартир, как было в советское время, пожизненная ипотека - узаконенное банковское рабство. Берёшь, к примеру, 6 млн, а возвращаешь за 25-30 лет 21 млн. Т.е. даришь банкирам 17 млн. Это что, справедливый строй?

Вместо пенсии по старости - жалкие копейки, которых едва хватает на квартплату, а то бы и их не платили. Вместо экономики разговоры об экономике и её видимость. Ни науки, ни образования, ни искусства! Одна профанация. Мздоимство не только со стороны гаишников, что ещё можно понять, но уже и от преподавателей в институте (не поставят зачёт), от ректора и декана: без взятки не поступишь ни в один вуз. Страшная безработица, особенно на периферии: люди едут через всю страну в Москву или Питер, чтобы там заработать хоть что-то. При этом имеет место неслыханное перепроизводство кадров - юристов, экономистов, актёров и т.д. - их выпущено такое колоссальное количество, что практически никто из них не может найти работу по специальности и вынужден зарабатывать на жизнь как придётся.

Совсем иначе дело обстояло при социализме! Не успевал ты получить диплом об окончании вуза - тебе с мест уже присылали приглашение на работу, в том числе с предоставлением жилья. Плановая экономика предусматривала и это: выпуск конкретных специалистов в конкретно нужном количестве. Цены на продукты и промышленные товары были неизменными целые десятилетия! При Сталине даже снижались. Сегодня они растут постоянно! Причём без малейшей на то причины - если не принимать во внимание тайный умысел тех, кому искусственная инфляция нужна для личного обогащения и осуществления скрытого геноцида. В основном это, конечно же, международные олигархи. Наши среди них права голоса не имеют. Поскольку они дутые, похожи на мыльные пузыри. Однако удавка на шее России и её жителей затягивается всё туже.

Ротшильды забыли уроки русской революции, которая потрясла мир?

Когда она совершилась, были потрясены все. У меня в пьесе купец объявляет о ней сотоварищам с потерей голоса от волнения. Поэтому - и не только - пьеса получила название «Трак»: именно так и трактуется такое состояние и сама эта болезнь в профессиональной среде оперных певцов. О ней в трагикомедии рассказывает Щукин-старший, учившийся искусству оперы в Италии, но так и не вышедший на сцену из-за внезапно открывшейся боязни перед залом и публикой.

Я не стану пересказывать сюжет - вы прочтёте произведение сами, поскольку оно того заслуживает по самым разным причинам. Одна из них - это новаторство пьесы. Оно именно такое, как его понимал Чехов: нужно искать новые формы... Новая форма здесь найдена. Абсолютно новая! Повествование вдруг резко обрывается - и вместо следующего действия включается эпилог, содержание которого равносильно не только одному акту, но и целой пьесе и даже роману-эпопее, потому что в него вместилась вся послереволюционная эпоха. Сгусток всех тех событий. Одновременно это ещё и итог, развязка пьесы. Словом, перед нами такая находка, которой позавидовал бы сам Чехов! Я тот счастливец, который сделал это, кому доверии это, кого осчастливили этим!

Перечитав пьесу, я сам обалдел от её новаторства и значительности. Она, можно сказать, превосходит классический стандарт выдающегося произведения драматического искусства. И в этих словах нет ни малейшего преувеличения. Читатель, равно как и зритель, в финале также повергается в трак - теряет голос от волнения: настолько внушительно происходящее с героями пьесы и столь сокрушителен эпилог, который читается актёром за сценой под музыку романса «Поручик Голицын». Всякий, имеющий душу и сердце, слушая, испытывает сильнейшее эмоциональное потрясение, переживает катарсис, от которого у человека вырастают крылья, после чего хочется верить и верится во всё самое лучшее и светлое. Это ли не настоящее искусство? Это ли не претензия на Нобелевскую премию? Особенно - если учесть ещё и новаторство пьесы. Грандиозное новаторство!

Пьесу по достоинству оценила завлит МХАТа имени Горького Галина Александровна Ореханова. Было это в начале 1990-х годов. Она прислала мне восторженное ответное письмо и тогда же пообещала скорую постановку. Однако прохиндей Ельцын с пронырой Гайдаром осуществили т.н. экономическую реформу, отпустив цены, после чего вся страна моментально обнищала, все театры тоже. Постановка повисла воздухе, как дорогая декорация. Потом изменилась репертуарная политика МХАТа - и я остался с носом. Хотя мне не было объявлено об изменениях, и я ещё какое-то время ждал. Как оказалось, напрасно. Сменился завлит - на должность заступила известный литературный критик Капитолина Кокшенёва. Она тоже пыталась посодействовать постановке. Но эпохальное произведение так и не увидело сцену.

Причина? Причина в самой пьесе. Там есть кое-какие места, которые у некоторых вызывают восхищение и зависть, а у кое-кого скрежет зубовный. Так было и вскоре после написания пьесы на республиканском семинаре драматургов в башкирском городе Баймак. Сейшн придумал и организовал тогдашний министр культуры РБ Наиль Гаитбаев, за что ему огромное спасибо. Приехали москвичи в количестве четырёх человек - две ещё не старые женщины и два моложавых мужчины, или две симпатизирующие друг другу разнополые пары. Почему я так говорю? Мне показалось, что они больше занимались собой, своим досугом. Семинар их особо не интересовал. Они жили себе как в санатории на природе, купались в озере Калтас, загорали, приятно проводили время, в том числе на выездных экскурсиях. Заседания и обсуждения пьес всё же были, но такие безликие и неинтересные, что даже вспомнить нечего.

Ни главный редактор журнала «Современная драматургия» Николай Мирошниченко, ни остальные трое отважных не проронили ни слова, когда я читал перед всеми свою гениальную пьесу (позволю себе разочек оценку без преуменьшений). Я видел зал. Ребята-драматурги офигивали от пьесы. Четвёрка преподавателей тоже переживала непонятное мне волнение и при этом стоически молчала. В том числе - по окончании читки.

Причина выяснилась лишь в перерыве, когда ко мне подошла одна из преподавательниц и указала на те самые места в тексте, что вызвали у них не восторг, а скрытое смущение или негодование. Она посоветовала сделать купюры в пьесе и больше никогда не касаться больного вопроса. Я дослушал её до конца, не перебивая, попробовал возразить, объясняя потребность и даже необходимость, ведь правда это святое, но натолкнулся на твёрдое непонимание и прекратил попытку. Купюры же делать не стал, о чём заявил собеседнице.

Вероятно, по этой причине Н. Мирошниченко не только не предложил пьесу к публикации в его журнале, но и отверг все мои последующие драматические произведения, с которыми я пришёл однажды к нему в редакцию, оказавшись по делам в Москве. Он был искренне удивлён моим явлением народу, а точнее ему. Вероятно, главред полагал, что ещё на семинаре в Баймаке на мне была поставлена точка или крест, а я вдруг взял и нарисовался у него в кабинете.

Отвергнутый и разочарованный, я посмотрел пьесы самого Мирошниченко - в глаза сразу бросился их низкий уровень. И я не удивился, когда он начал публиковать в «Современной драматургии» т.н. «новую драму» - матерные поделки выкормышей Николая Коляды, основавшего целую школу у себя в Екатеринбурге и поставившего на поток производство псевдопьес, антикультуры. Для них двери редакции были всегда открыты. Велась подрывная деятельность по уничтожению подлинного искусства и элементарной культуры. Она закончилась их полной победой: вся страна стала разговаривать матом - от стариков до дошкольников. Если кто-то не верит, прислушайтесь к разговорам на улице - всё услышите своими ушами. После этого сокрушительного «успеха» журнал был закрыт, так как он полностью выполнил миссию, возложенную на него со времён «перестройки». Американские спонсоры перестали финансировать издание.

Подведём итоги. «Новая драма» благополучно умерла, скомпрометировав себя целиком и полностью. Теперь её адепты прячутся за вывеску «актуальная драматургия» и прочие аналоги. Но это их не спасает и не спасёт. Среди них так и не появилось ни одного настоящего драматурга, я уже не говорю - крупного. И не появится, равно как и выдающейся пьесы, потому что ущербен сам их новодрамовский метод. А моя пьеса «Трак» продолжает возвышаться над ними, поскольку многократно превосходит их всех, вместе взятых.

Кто не верит, прочтите произведение сами. Вы восхититесь им и запомните его на всю жизнь.

 

АБСОЛЮТНЫЙ ЭКСКЛЮЗИВ

Бог любит троицу? Никого он не любит и есть ли он вообще? Иначе мир был бы устроен справедливо.

Третья по счёту пьеса, написанная мною в Уфе, - психологическая драма «Я так тебя ждала». Жанр определён таким образом в силу того, что в пьесе главная героиня Полина, прижившая ребёнка во время войны не от мужа, пропавшего без вести, а от другого мужчины, едва не сходит с ума от осознания своей вины, узнав, что муж не погиб.

Она в таком отчаянье, что готова избавиться от младенца, отдав его чужому человеку - соседке Капе. Вот эта не виданная никогда прежде в драматургии сцена:

ПОЛИНА. Забирай, говорю. (О КАПЕ) СтоИт.

КАПА. Ты отдаёшь? Дэ... даришь?

ПОЛИНА. Берёшь - нет?

КАПА. Дэ... да, Поленька, да!

ПОЛИНА (не столько ей, сколько себе). Нет, не отдам.

КАПА. Поленька! Ты же сказала. Только что!

ПОЛИНА. Не отдам, нет.

КАПА. А я ведь поверила! А я... (Обиженно) Какая ты, Поленька! (Вдруг, ядовито) Я украду его у тебя. Украду! Украду!

ПОЛИНА. Так забирай.

КАПА. Поленька! Правда, Поленька?

ПОЛИНА. Нет, не отдам.

Женщина-мать борется сама с собой, со своим материнским инстинктом, а соседка - в противовес ей - пытается стать матерью этому ребёнку, ведь малыш рождён от её любимого мужчины. Поэтому мальчик очень дорог ей, почти как свой, как собственноручно рождённый.

Капа - вы заметили? - даже заикается, поверив в возможность стать матерью столь простым и невероятным путём. И возмущается, что для неё совсем не характерно, из-за того, что Полина, пообещав, передумала. 

Друзья!  Вы где-нибудь читали или хотя бы слышали что-нибудь подобное? Полагаю, нет. Эта небывалая история произошла в уральском селе во время Великой Отечественной войны. О ней я узнал, работая в Уфе корреспондентом республиканской газеты «Истоки». Её мне поведала родственница главных героев пьесы, а точнее их прототипов, пожелавшая увидеть статью о них в газете.

Публикация не состоялась, так как материала было недостаточно. Это ведь я позднее придумал соседку Капу и общего их с Полиной возлюбленного - Прохора. И мужа Полины - Захара и что он не погиб, оказывается, а пропал без вести. И всё срослось, заиграло всеми драматургическими красками и дало невиданный доселе сюжет и особый с точки зрения психологии конфликт, определивший жанр пьесы: психологическая драма.

Вот продолжение приведённой выше сцены:

ПОЛИНА. Сказано: не отдам. Скажи лучше, что там, на белом свете? Как люди? А птицы?

КАПА (не понимающе). Люди? Птицы?

ПОЛИНА. А небо? Господь Боженька не выглядывал?

КАПА. Боженька?

ПОЛИНА. Не спустился с облаков на землю?

КАПА. Не... нет. (Запнулась.)

ПОЛИНА. Жаль. Он был бы сейчас в самый раз.

КАПА. Поленька, я боюсь. Что с тобой, Поленька? Ты не... Доктора? (Смелее) Тебе - доктора?

ПОЛИНА. А подать сюда Иисуса Христа! (Дико) Ах-ха-ха-ха!..

КАПА. Ой, Поленька! (Пятится к двери.)

ПОЛИНА. Ах-ха-ха-ха!..

КАПА. Я - за доктором... (В дверях.) Поленька!

ПОЛИНА (одна). Ах-ха-ха-ха! Ах-ха-ха-ха!..

Полина находится на грани помешательства. Если бы не старший её ребёнок - дочь Нюша - ситуация могла стать закритической. Необходимость заботиться о дочери удержало несчастную в сознании, в здравом уме, как говорится, и памяти.

Но ненадолго. Односельчане, прознав про её проступок, начинают третировать её. Тут молодая женщина уже не выдерживает и накладывает на себя руки...

В каком произведении о Великой Отечественной войне вы читали что-нибудь похожее? С таким мотивом, с таким чувством вины? Нигде не встречалось? И не встретится! Потому что это абсолютный эксклюзив. Ничего подобного близко нет во всей советской и даже мировой драматургии. Потому как такое невозможно придумать. Это выше человеческого разума. Такое возможно лишь взять из действительности. Но для этого надо как-то узнать о случившемся. Хотя бы в общих чертах. Хотя бы сам факт. Чтобы потом от него оттолкнуться. Придумать канву, сюжет.  Именно так я и поступил, понимая, что на этом материале возможно создать шедевр.

 И шедевр состоялся! - скажу я, забегая вперёд. Во-первых, это исключительно важное и необычайно весомое произведение! Во-вторых, оно не имеет ни малейшего изъяна, как само совершенство. В нём безукоризненно всё: идея, текст, персонажи. Персонификация речи. Сюжетные повороты. Развязка.

На этом произведении можно (и нужно) учиться искусству драматургии. Придёт время, когда именно так и будет: пьеса войдет для изучения во все учебники по теории и практике драмы, а также по сценарному мастерству, так как сценарий мало чем отличается от пьесы - только тем, что в нём пересказ при возможности заменяют показом. Вот и всё отличие!

Однако я забежал вперёд. Вернусь к последовательному изложению.

Пьесу я отправил электронной почтой в журнал «Современная драматургия». Не главреду, поскольку с ним у меня не сложилось ещё на базе предыдущего произведения, а в отдел драматургии без указания конкретного адресата.

Через неделю или две мне звонит оттуда по телефону Александр Коровкин и сходу начинает нахваливать пьесу: «Старик! Ты хоть сам понимаешь, что ты написал?! Это же охренеть, как классно! Как ты смог это сделать?!» Он говорил долго, искренне и восторженно, что видно по приведённому кусочку.

Я обрадованно отвечал на все вопросы. Рад я был и тому, что наконец-то в главном драматургическом журнале достойно оценили мою пьесу! Под конец недолгого, но насыщенного разговора Саша назначил мне встречу в редакции, предварительно спросив, какой день и время для меня удобны.

В редакцию я приехал без опоздания. Саша был на месте. Я говорю: Саша, потому что он, как оказалось, из Башкирии, из Уфы. Т.е. земляк! Это сблизило нас ещё сильнее.

Но ненадолго. На встрече в редакции Саша предстал передо мной другим - каким-то подавленным, что ли, и молчаливым. За прошедшее время, как выяснилось, он успел показать мою пьесу руководству журнала - и ему велели... отказать мне в публикации. Это было как ушат холодной воды. Я не сразу опомнился от известия. Саша чувствовал себя виноватым и не скрывал этого.

Я зауважал его ещё больше.

В журнале незадолго до этого произошёл переворот. Главред Николай Мирошниченко объявил членам редакции о смене курса, предполагающего переход к другой литературе, а именно - к т.н. «новой драме». И все уважающие себя сотрудники, верные идеалам «Современной драматургии» советского времени, подали заявление об увольнении.

Мирошниченко не расстроился. Этого он и добивался - чтобы никто в дальнейшем не мешал ему насаждать антикультуру. Принял новых работников в штат.

Главред не ожидал, что Александр Коровкин вдруг проявит строптивость, предлагая к публикации драматургию совсем другого - высокого - полёта. И одёрнул подчинённого, употребив свою власть.

Коровкину ничего не оставалось, как подчиниться. Не увольняться же из журнала, в который он недавно поступил и который ему самому нужен как драматургу, ведь без публикации в «Современной драматургии» театры не принимают пьесу к постановке. Это как бы печать одобрения. Исключения из правила есть, но они единичные.

К слову сказать, Александр Коровкин опубликовал там все свои пьесы. Тем самым он сделал себе в современной драматургии прочное имя. Первая его работа «Кукла для невесты» ещё не была коммерческим произведением, в ней поднимались нравственные вопросы. Дальше он пошёл уже чисто по развлекательной стезе. И правильно - наверное - сделал. Серьёзную драматургию давно перестали ставить - едва ли не с того самого времени, когда журнал дал мне отлуп.

И всё равно Саше я признателен и благодарен. За высокую оценку, с похвалой через край. За попытку публикации пьесы. А также - за приглашение принять участие в семинаре драматургов в Переделкино.

Мероприятие проводил Союз писателей Москвы. Александр Коровкин членствовал там, курируя на семинаре драматургию. Тогда же и там же параллельно набирались опыта молодые поэты и прозаики. Разборы их произведений проводили другие преподаватели.

Нас - драматургов - учила уму-разуму Елена Исаева. Есть такая посредственная драматургесса и заурядная поэтесса. Саша почему-то не принимал участия в обсуждениях, отмалчивался по какой-то причине. Я так и не догадался, по какой. Чтобы не мешать Е. Исаевой?

Елена - довольно прекрасная на вид: с милыми глазками, с красивыми ресничками и весьма женственной фигурой - оказалась на поверку... Бабой Ягой. Всезнающей. Безапелляционной. Например, она заявила при трехминутном обсуждении моей пьесы, что на Урале во время Великой Отечественной войны не голодали. Т.е. я, по её мнению, наврал в своей драме.

Я жил на Южном Урале, в Башкирии, или она, москвичка?

Я имею свидетельства очевидцев, в том числе родственников, или она, никогда не утруждавшая себя поиском какой-либо информации. Например, накропала псевдобиографическую пьесу о Рахманинове «В сиреневом саду», объяснив это тем, что якобы её фантазия явилось ему во сне.  

Этот приём сегодня используют сплошь и рядом разные дилетанты - не только на сцене, но и на кино- и телеэкране. Им не совестно. И деньги для них не пахнут.

Е. Исаева из них. Написав о себе любимой пару драматургических залепух, за одну из которых ей дали по-свойски премию «Дебют», после чего у неё иссякла авторская фантазия, она обратилась к своему юношескому хобби - сочинению стихов, но и тут не достигла больших высот, если не считать нескольких так себешных песен, написанных на её слова композиторами, которые не разбираются в поэзии. Либо разбираются. Просто был заказ - Е. Исаева - и они его выполнили.

Сегодня такое время: если ты в тусовке, то востребован. Пусть в проходных проектах, но спрос на тебя есть. А на качество наплевать!

Ещё Елене Валентиновне в моей пьесе не понравились мысли вслух, т.е. внутренний монолог героини - этот драматургический стародавний приём, часто используемый всеми корифеями русского театрального искусства, от Островского и далее - хоть в глубь веков, хоть в сторону нашего времени.

Куратор лишила меня и всех современников этого права. Дескать, приём безнадёжно устарел.

«Ой ли, девушка? - хотелось ответить ей. - Если вы с сотоварищами не сумели им овладеть, то это совсем не значит, что приёмом не владеют - причём блистательно - некоторые другие, настоящие драматурги».

Ну и, наконец, третий недостаток Е. Исаева выявила у меня такой, тоже из классического арсенала драматурга - реплика в сторону - и пояснила своё неудовольствие следующей сентенцией: люди в жизни так не разговаривают.

- Всегда разговаривали, а теперь перестали? Запретила Елена Исаева?

Примерно так я попытался возразить, но она не захотела меня слушать - и быстро перешла к обсуждению другого автора, уделив ему полчаса времени, если не больше, потому что он написал такую же чушь, какую ваяли в то время её друзья-новодрамовцы.

Подводя черту, я не могу не сказать, что у бездарей и графоманов один и тот же почерк: они не дают хода талантливым произведениям, чтобы шедевры не затмили их самих. Е. Исаева лишь подтвердила мой вывод. Ну да чёрт с ней!

Зато моя пьеса понравилась почти всем семинаристам - за исключением разве что юного последователя «новой драмы», бывшей тогда в большой моде, потому что её адепты широко печатались в «Современной драматургии» и даже ставились в театрах... на две скамейки: вроде «ДОК» - и его аналогах.

Одной из слушательниц на семинаре была Алёна Чубарова, художественный руководитель московского театра «КомедиантЪ». Она мне сразу же предложила записать у них радиоспектакль по моей пьесе. Естественно, я тотчас согласился.

Постановка была осуществлена быстро и феерически. Радиозапись вы можете послушать на Сайте высокой литературы в разделе СПЕКТАКЛИ. Слушая, вы будете одарены высочайшим режиссёрским, актёрским и драматургическим искусством. Рекомендую это сделать сегодня же, не откладывая в долгий ящик. Радиоспектакль к тому же избавит вас от чтения пьесы. Вы прочтёте её, так сказать, на слух, стараниями актёров «Комедианта». Все они являются большими мастерами своего дела.

Жаль, что эта пьеса не идёт сейчас во всей нашей стране. Она того стоит!

Очень много сегодня говорится с трибун о патриотизме. И ничего в реальности для него не делается. В театрах идут псевдоспектакли -  в лучшем случае, читка стихов поэтов-фронтовиков, в худшем - исаевщина (сон во сне) и прочая ерунда, которая не имеет отношения ни к настоящему театральному искусству, ни к подлинной драматургии.

Когда в стране наконец произойдёт перелом? Когда начнут ставить шедевры, а не чушь или бред?

 

ЗВЕЗДА ПО ИМЕНИ СОЛНЦЕ

В 1990-м году, в августе, погиб Виктор Цой. Я был настолько потрясён его смертью, что у меня почти сразу родились сами собой посвящённые ему стихи:

 

Давай помянем брата, брат:

сегодня сорок дней.

Цепь неоправданных утрат

теперь ещё длинней.

Сорокоуст прочла страна

таинственных смертей.

До срока издревле она

теряет сыновей.

Их было столько, сколько звёзд

нам светит по ночам.

Их звёздный приютил погост,

им одиноко там.

Не надо слов, не надо слёз.

Давай, брат, помолчим.

Для нас есть место между звёзд.

Мы будем рядом с ним.

 

Давайте посмотрим, из чего оно сложилось, это посвящение.

 

Давай помянем брата, брат:

сегодня сорок дней...

 

Сороковины! Принято поминать в этот день. Вероятно, мои мысли были о Цое, что и послужило толчком к написанию. Обращение от брата к брату подразумевает диалог двух людей, принадлежащих к касте Виктора Цоя. Я понимал в БРАТЕ Андрея Батутова. Помните его по главе «Первое интервью»? Блестящий журналист и, как я расскажу в следующий раз, прекрасный прозаик и даже поэт. Почему я сказал даже? Все начинают со стихов. Не у всех они стоящие. У него да.

 

Цепь неоправданных утрат

теперь ещё длинней.

 

Едва ли не все главные русские поэты умерли не своей смертью: Пушкин, Лермонтов, Грибоедов, Есенин, примыкающий к ним Рубцов. Есть обоснованное предположение, что их убирали специально, подрубая корни нации. Отсюда вторая строфа:

 

Сорокоуст прочла страна

таинственных смертей.

До срока издревле она

теряет сыновей.

 

Виктор Цой из их числа.

Да, и он тоже там, в пантеоне славы, и там же, среди великих невосполнимых русских потерь!

Вы не ослышались, и я не ошибся!

Я помню, что Виктор Цой наполовину кореец. Немного уточню: советский кореец. Это всё равно, что русский. В Советском Союзе воспитание для всех было одинаковое и почти все выросли одинаково честными и порядочными людьми, способными на великий поступок и подвиг. Цой таким всю жизнь и оставался - открытым всем мыслям и ветрам, что и сделало его поэтом, большим поэтом!

Ну и вторая составляющая - его наполовину корейский менталитет. Без него он был бы традиционным, обычным бардом, достойным и весомым, но не поднялся бы до той высоты, куда его фонтаном взметнула отцовская и дедовская кровь. Не будь этого, мы не узнали бы того Виктора Цоя, который покорил сердца практически всех и каждого, и кто даже после его смерти на протяжении многих лет находится под влиянием его магического величия.

Знаменитый концерт в Олимпийском, а точнее - прозвучавшие в нём песни сделали их автора звездой по имени Солнце. Именно так и не меньше! И этот статус остаётся незыблемым с 1990-го года и останется таким навсегда. Все рок-музыканты страны почтительно расступились, освободив для него самое просторное и именно его и больше ничьё место.

Посмотрите и послушайте, кого сегодня поёт просвещённая часть школьной и студенческой молодёжи, аккомпанируя себе на гитаре, во всех дворах и подземных переходах? Виктора Цоя! Кого исполняют уличные музыканты на подходе к ВДНХ и самодеятельные певцы в вагонах электричек? Виктора Цоя! И так по всей стране - от Москвы и, как говорится, до самых до окраин.

Феномен Цоя исключителен! Он превзошёл даже никем не превзойдённого в советское время Высоцкого. Владимира Семёновича слушали, но не пели повсеместно. И причина тут не только и не столько в преждевременной гибели Цоя, хотя она, безусловно, сказалась. Причина - в его особом таланте, природной первородности.

Цой не пошёл по классической дороге поэзии. Она как будто не существовала для него. Он взял и создал нечто своё, чего до него никогда не было. Таков практически любой его текст, положенный им на музыку. Даже в ранних вещах, включая алюминиевые огурцы на брезентовом поле, он пытался говорить на своём языке парадоксальности, символизма и недосказанности. Со временем Виктор выработал какой-то его личный универсум, что стало отличать его произведения как особая и сразу идентифицирующая его печать.

Возьмём для примера «Группу крови на рукаве». О чём эта песня? Конкретно ни о чём. И при этом обо всём. Обо всех войнах, о любой из войн. В том числе о той, которая сейчас идёт на Украине. В этом смысле Виктор Робертович оказался пророком, он как бы провидел, что случится на территории бывшего СССР с двумя по идее братскими славянскими народами.

Однако пророчество - характерная черта не только его, но и всякого большого поэта. Возьмите упомянутого выше Высоцкого или Илью Кормильцева, жившего и творившего в одно время с Цоем. Что они предвидели, предсказали? То, что происходит с нами сейчас. А казалось: критиковали свой, так сказать, исторический период. Это сейчас мы «траву кушаем, век на щавеле, скисли душами, опрыщавели». Это сейчас в стране и мире хозяйничают «скованные одной цепью, связанные одной целью».

Впрочем, мы отвлеклись.

Есть, к сожалению, есть люди, не понимающие и не принимающие Цоя. Это, как правило, люди либо мелкие, либо забронзовевшие в своём незнании или ошибочном знании, что есть настоящее искусство. Это их право и их беда. Но не они создают славу и осуществляют преемственность. Данная миссия принадлежит другим - просвещённым либо слушающим и слышащим сердцем. Таковых, включая умную школьную молодёжь, великое множество. А ведь это залог востребованности песенного наследия Виктора Цоя на годы и годы вперёд.

Отмечу ещё один немаловажный момент. Виктор Цой родился в 1962-м году, который оказался очень урожайным для будущих знаменитостей, особенно - среди музыкантов. В нашей стране ровесниками Цоя являются: Игорь Корнелюк, Тамара Гвердцители, Жанна Агузарова, Григорий Лепс, Дмитрий Хворостовский, Михаил Круг и ряд исполнителей помельче! Это как же так звёзды сошлись?! Двое из них уже покинули мир наш. С Виктором - трое. К ним, троим, по праву можно отнести следующую строфу, хотя написана она как эпитафия Цою:

 

Их было столько, сколько звёзд

нам светит по ночам.

Их звёздный приютил погост,

им одиноко там.

 

Сюда же следует отнести романтичного Пушкина, чуждого сентиментальности Лермонтова, афористичного Грибоедова, гения от земли-матушки Есенина и сиротствовавшего в поэзии Рубцова.

Наша досада и печаль по ним велика. Нам хочется утешить их, принять в их душах участие. И поэтому венчает стихотворение-обобщение строфа:

 

Не надо слов, не надо слёз.

Давай, брат, помолчим.

Для нас есть место между звёзд.

Мы будем рядом с ним.

 

Есть у финального четверостишия и другой, второй, смысл, - приоткрою вам тайну. Я тоже родился в 1962-ом. Равно, как и мой друг Андрей Батутов, которого я уже упоминал сегодня. И это к нему я обращаюсь в конце, говоря:

 

Давай, брат, помолчим...

 

Мы с ним тоже принадлежим к особой когорте, хоть и не знамениты пока, и потому:

 

Для нас есть место между звёзд.

Мы будем рядом с ним.

 

Я был на концерте Цоя в Уфе. Он выступал на сцене Госцирка незадолго до своей гибели. Я удивился скромности Виктора. За весь концерт он сказал ровно два слова: «здравствуйте» и «до свидания». Всё остальное заняла музыка, его песни. Какое счастье, что я увидел его живьём, живым!

И вот сейчас я думаю: а ведь всего этого могло и не быть!

По-разному можно относиться к продюсеру Юрию Айзеншпису из-за его криминального прошлого, но без него лично и созданной им группы «Кино», куда он пригласил молодых и самых талантливых музыкантов, чьи сольные и коллективные партии во всех композициях по-цоевски гениальны, сам Виктор Цой как автор-исполнитель вряд ли бы состоялся. И мир не узнал бы ни о нём, ни о его экстраординарном творчестве. Как хорошо, что этого не случилось!

Виктору Цою быть! Жить!

 

«ЛИСТАЯ СТАРУЮ ТЕТРАДЬ...»

Через год после Виктора Цоя погиб Игорь Тальков. Случилось это 6 октября 1991 года. Ещё Ельцин не успел отпустить цены. Ещё были в ходу советские деньги. Процветало рэкетирство и откровенный бандитизм. Головорезы спешили накопить побольше, не ведая, что грядёт реформа денег, призванная всех сделать нищими, в том числе их, а также простых и мирных советских граждан, чьи честные многолетние сбережения тоже должны были в один миг превратиться в прах. Ведь стать богатыми по мановению ока предписывалось совсем другому клану - околоельцинскому окружению и тем, кто стоял ещё дальше от телекамер, зачастую даже по ту сторону океана.

Конечно же, мы тогда про это ничего не знали. Думали, что «перестройка» будет бесконечной - и мы как-нибудь приспособимся к ней. С телеэкрана, со страниц газет нам активно внушали доморощенные и западные эмиссары, как хорошо всем станет сразу после перехода к капитализму. Многие этому верили. Игорь Тальков - особенно.

Нам внушалось, что причиной всех недавно начавшихся бед - безработицы, стагнации экономики и т.п. - является «проклятый» советский социализм. Этим чучелом нас успешно пугали не один год и даже не одно десятилетие. Потом сказка про белого бычка перестала работать, и пропагандисты отказались от неё - резко, вдруг и насовсем, словно её никогда и не было.

Ан было! Ещё как было!

И Игорь Тальков - едва ли не самый главный обманутый той поры. Сын репрессированных, он с пеной у рта защищал Ельцина во время спектакля под названием ГКЧП. Тальков не знал, что 99,99%, в том числе его родители, пострадали заслуженно, как показал пересмотр всех «сталинских» дел в 1990-х годах.

Википедия, правда, и сейчас пишет о реабилитации при Хрущёве как о законном правовом акте, т.е. выдаёт ложь за правду. Кстати, были реабилитированы даже бандеровцы, чьи внуки сегодня творят беспредел на Украине.

Но я отвлёкся. Тальков выступал с платными и бесплатными концертами в защиту Иуды из Свердловска, а ещё раньше поливал грязью самого Ленина, основателя первого в мире справедливейшего социалистического государства, называя мирового пролетарского вождя не иначе, как тираном, а большевиков вандалами.

Неприятно было слышать подобные обвинения от цивилизованного вроде бы человека. Я не говорю - образованного, потому что Тальков несколько раз поступал в высшие учебные заведения, но так и не окончил ни одного, уходил или вылетал, как правило, с первого курса. Не задержался он и на актёрским отделении. Хотя данные для сцены и киноэкрана у него были весьма солидные. Позднее мы все в этом убедились, увидев его в кинокартине «Князь Серебряный» и в концертных его номерах автора-исполнителя. Он и падал на колени, и воздевал руки, и целовал крест - словом, актёрствовал, причём достаточно умело и даже талантливо.

Тальков не знал или не хотел знать, что его любимые первохристиане уничтожили не одну тысячу т.н. язычников, поклонявшихся природе, разрушили все их храмы и на их месте возвели свои. Не знал или не хотел знать, как насаждалось христианство по всему миру: огнём и мечом! Как монастыри служили тюрьмами для тех, кто не хотел отказываться от своей исконной веры, не желая принимать инородное христианство. Вот уж где, действительно, тираны и вандалы!

И вот такой зашоренный человек оказался на службе у его собственных врагов - у клеветников СССР, убийц и могильщиков Советского Союза, отнявших у него самого его страну и личное будущее. Чего стоит одна его песня про КПСС - партию, которая создала великое и могучее государство - не в пример беспомощной и во всём согласной с Вашингтоном ельцинской РФ! И у Талькова поворачивался язык называть партию Ленина дьявольским именем, т.е. приписывать ей роль дьявола, а также приравнивать КПСС к гитлеровским отрядам СС.

Все мы хорошо знаем эту песню. Её охотно транслировало ельцинское телевидение чуть ли не по всем каналам. Она отлично способствовала промывке мозгов, дискредитации СССР, социализма и коммунизма. Тогда был даже придуман специальный уничижительный термин «совок», высмеивающий всё советское. И этот пропагандистский приём работал более, чем успешно.

Его самой крупной жертвой и стал Игорь Тальков.

Оседлав антисоветского коня, он скакал на нём со сцены на сцену, понося «совок» во всём и везде, и наверняка думал, что тем самым совершает благородное и нужное дело. Полагаю, ему и тут не хватило образованности или, ещё проще, ума, чтобы отличить ложь от правды.

Тальков противопоставил белых красным - и был этим доволен: «Листая старую тетрадь... я тщетно силился понять...» Он не там искал и потому не находил.

Когда же глаза у него открылись, и он сделал свой первый выпад против Ельцина и его команды, так бунтаря практически сразу и не стало. Поступил, по свидетельству жены Талькова, угрожающий звонок - и вскоре автора-исполнителя убрали, поскольку он ответил звонившему отказом. Причём в жёсткой и смелой форме. Дескать, не запугаете. Дескать, ещё посмотрим, чья возьмёт.

После этого он успел прожить всего несколько дней.

Политические убийство было подано как бытовое. Якобы не поделил с Азизой очерёдность выступления в сборном концерте. И на этой почве, мол, его и застрелил кто-то из охранников певицы.

Правда открылась гораздо позднее. А полное признание самого факта умышленного убийства произошло совсем недавно: питерский суд вынес такое решение, изучив материалы дела, отсроченного на 30 с лишним лет! Убийцей признан концертный директор Талькова по фамилии Шляфман, который ещё тогда благополучно скрылся от правосудия, каким-то образом сумев уехать для дальнейшего проживания в благословенный Израиль, не выдающий своих граждан другим государствам, даже если там беглец считается преступником.

Это что касается исполнителя - он наконец назван. Имени же заказчика громкого политического убийства мы никогда не узнаем: тайна за семью печатями.

Да и необязательно знать!

Ходил же и до сих пор ходит слух, что Виктора Цоя убрал его продюсер Юрий Айзеншпис, потому как музыкант не захотел продолжать с ним сотрудничество на прежних, кабальных, условиях, за что и был вскоре смертельно наказан. Дорожное происшествие под Ригой, в таком случае, всего лишь операция прикрытия во всей этой тёмной истории.

Однако в обоих случаях их уже не вернуть: ни Цоя, ни Талькова. Российская музыка потеряла двух незаурядных авторов-исполнителей. Я специально не сравниваю их масштабы, так как смерть уравнивает всех. Тем более смерть насильственная. А речь сейчас именно о ней.

Оба успели многое сделать. Тальков сделал бы больше, если бы не поверил в пропагандистскую ложь. Впрочем, из «демократической» лжи он попал в другую - религиозную. Лексика его песен стала во многом церковной и его сценический образ также претерпел соответствующие изменения. Тем не менее Талькова не спас висевший у него на груди огромный крест. И не мог спасти. Он вообще никого не спасает. Это всего лишь антураж, атрибут, а не щит, не бронежилет. И даже молитва не может защитить: она не заговор, не оберег «язычников». Не зря издревле говорится в народе: на бога надейся, а сам не плошай.

Впрочем, Игорь попытался защитить себя резиновыми пулями из газового пистолета, выскочив с ним из гримёрной на звуки стрельбы. И получил свинцовую пулю из-за спины, т.е. от собственного концертного директора. Всё было разыграно, как по нотам. Игоря погубила подстава. Шляфман стрелял в грудь, выцеливая сердце. И почти попал в него. Охранник Азизы лишь имитировал опасность и выманил своей пальбой Талькова в коридор, как это было задумано заказчиком.

Трагическая судьба Игоря Талькова поучительна ещё и в другом отношении. Сначала он служил ельцинским «демократам», потом православной России, до хрипоты услуживая им. Там и там его ждало разочарование, потому что в стране победила третья сила, которой наплевать и на Ельцина, и на Христа.

Они ни за красных и ни за белых, куда устремился Тальков.

Они за свою касту и за себя. Они-то и убрали Талькова, успев поэксплуатировать его талант и образ. Он прожил ровно столько, сколько был им нужен. Дальше Тальков стал им мешать, и он погиб.

(Эти же люди, к слову сказать, вполне могли устранить и Виктора Цоя: он им тоже был неудобен как неформальный лидер, за которым шли сотни и тысячи его поклонников.)

Тальков понимал, что его могут убить. И всё равно не остановился, не испугался, не сыграл труса. Поэтому он герой. А герою полагаются геройские почести.

Я посвятил ему стихотворение «Звезда». Оно о нём и ни о ком больше! Вы можете прочесть его целиком на Сайте высокой литературы в разделе СТИХИ. Здесь же я разобью его на две части - по тому, как они написаны и какую несут функциональную нагрузку.

 

Едва звезда взошла на небосводе

средь сонма звёзд, их пересилив свет,

как звёзды, что водили хороводы

сказали ей: «Мы много, много лет

своим сияньем Землю освещаем

и говорим весомо новичкам:

не вечны мы, и свет наш исчерпаем,

его беречь необходимо нам.

Средь новичков уже такие были,

как ты. Они истаяли во мгле

и не оставили ни имени, ни были.

О них давно забыли на Земле.

Умерь свой пыл - не повторишь их участь,

ведь можно жить с расчётом на века:

и не изнемогая, и не мучась.

И так судьбина наша высока».

 

Когда я писал это стихотворение, то не знал, что Талькову угрожали. Я ввёл в его окружение доброхотов, которые пытаются оградить его от другой беды - от бесполезной смерти или преждевременной гибели. Они советуют ему жить тихо и незаметно, ведь это и без того высокий удел - освещать с высоты небес Землю годами, веками.

Они по-своему правы. Но он другой! Он взошёл на небосвод-сцену, пересилив их свет, превзойдя их. Т.е. он талантливее, чем они. А с талантливых другой, особый, спрос. Он это знает. И готов к жертве.

Отсюда - вторая часть стихотворения. Она ритмически другая. Я специально написал её так, сознательно нарушая каноны поэзии. Многоопытные звёзды разговаривают с новичком в одном тоне, а он с ними - в другом. Читаем:

 

Отвечала звезда молодая:

«Ваша правда не ниже звезды.

Можно жить и служа, и блистая.

Велики вековые труды.

Я б, наверное, тоже хотела

над Землею светиться века.

Не дано мне такого удела,

моя доля не столь высока.

Не могу ни на миг приостынуть,

не могу не гореть, не сгорать.

Скоро я вас навеки покину -

кто-то должен, взойдя, умирать.

Пусть сгорю, пусть истаю, исчезну,

пусть забудут меня на Земле,

пусть вовек не взойду, не воскресну -

я недаром сгорела во мгле».

 

Новая звезда сознательно ведёт себя так - горит вовсю, во весь накал. Она и не может иначе. Потому что иная. Потому что она выполняет своё предназначение. Оно именно в этом и состоит: подать пример другим. Своей смертью увлечь за собой. И она увлечёт! Её примеру последуют! Отсюда такая уверенность в финальных словах звезды, отдавшей себя другим, выполнившей возложенную на неё ОСОБУЮ миссию:

 

Я недаром сгорела во мгле. 

 

В первой и во второй части по одинаковому количеству строф. Так получилось случайно. Но совпадение доказывает, что именно так и должно было быть: вопрос и ответ равновелики.

Мне искренне жаль Игоря Талькова, и это чувствуется, прочитывается в стихе. Я верю, что его ещё поднимут на щит. И тогда его пророчество - «Я вернусь!» - сбудется.

Стихотворение написано буквально на второй день после его гибели. Значит, и тогда, 35 лет назад, я понимал истинное положение вещей и знал Талькову истинную цену. Мне радостно сознавать, что я не ошибся.

 

«ИЗЯЩЕСТВО И СТЫД»

В главе о Викторе Цое я пообещал рассказать в следующий раз о моём друге Андрее Батутове. Выполняю обещание.

С Андреем, как уже говорилось, мы учились, будучи студентами, в одной группе. Причем не на филфаке, а в политехе. Хотя оба тянулись к словесности и даже имели определённый опыт писательства ещё со школьных времён. Ни он, ни я не знали о нашем столь раннем и не проходящем пристрастии к сочинительству. Служба в армии - мы одновременно покинули институт и практически одновременно восстановились на учёбу после дембеля - сильно сблизила нас именно благодаря литературе.

Все два года я делился с Андреем в письмах фактически всеми своими новостями, что проделывал в ответных посланиях и он. Я не помню, кто из нас первый процитировал в переписке кусок какого-то своего произведения, но в дальнейшем это стало для нас нормой - рассказывать о своём творчестве, особенно - об удачных новинках.

Приведу для интереса фрагмент из стихотворения моего друга. Оно примерно оттуда же, из армейских лет, либо написано немного позднее, что всё-таки вероятнее, если учитывать содержание, стиль:

 

Мы выйдем на берег моря,

увидим одну лишь пену.

И небо поднимется точно,

как небо, а, может, сильнее...

 

Согласитесь, не банальные стихи, не пустые, но оригинальные и весомые. А главное - живые. И отсутствие рифм как-то скрадывается содержанием, формой, рифмовка здесь словно и не нужна. Во всяком случае складывается такое впечатление или ощущение. Возникает единственное желание - слышать или читать произведение дальше. К сожалению, я не помню продолжения. Поэтому вынужден ограничиться приведённым куском.

Зато я вам скажу другое. Забегая вперёд. Позднее Андрей стал писать прозу. Окончил Литинститут по данному направлению и написал великолепную повесть «Мария». У неё всего один недостаток, но он для меня непростительный: модернизм. Кто-то, напротив, увидит в этом достоинство. Я - нет. Хотя эта повесть превосходит все современные аналоги, сочинённые в том же ключе: взгляд на мир через глаза и судьбу животного.

Больше того, я предложил Андрею опубликовать его выдающееся в своей нише произведение в каком-нибудь печатном издании либо на интернет-портале. Он отказался. Мои попытки уговорить результата не дали. Он молвил одно: не время!

Итак, нас сдружила литература, ведь в годы учёбы в политехе мы лишь прохладно приятельствовали друг с другом.

Моё с ним интервью, о котором говорилось несколькими главами выше, сдружило нас с Андреем окончательно и крепко. В том же году или следующем он приехал ко мне в Уфу, после чего я нанёс ему ответный визит. Периодически наши поездки к друг другу повторялись, в том числе в семейном варианте, т.е. с участием жён. С ними или без мы с Андреем всегда проводили время полезно: обсуждали современную литературу, выезжали на природу, бывали на экскурсиях и в театре.

Одно из таких посещений послужило для меня толчком к созданию стихотворения «Балет». Я сочинил его вскоре после отъезда Андрея к себе в Челябинск и посвятил ему - потому что оно, собственно, о нём и ещё об искусстве. Точнее - о нём, но через призму искусства. Либо наоборот - об искусстве непосредственно через его судьбу несостоявшегося балетного танцовщика.

Настоятельно рекомендую прочитать его всем - даже если вы не любите или не понимаете поэзию. Здесь вы поймете её и, возможно, полюбите, причём навсегда. Для этого у стихотворения есть всё: глубина, оригинальность, новизна. Юмор. Точнее - моя сознательная ирония. Вспомним Есенина: сумейте шляпой поклониться. Именно такая лёгкость письма выдаёт в авторе не ученика, но мастера. Видимо, стих был написан в более поздние годы - незадолго до моего переезда в Москву. По объёму это почти поэма: так много строф и глобальное содержание. Название простое и ёмкое: «Балет».

Я не стану здесь приводить его целиком - дабы не утомлять ваше внимание тем, что вы сможете прочитать без меня.  Я разберу стих фрагментарно, указав на некоторые отдельные достоинства и выявив скрытый смысл некоторых мест. Это будет полезная работа, беглый и необходимый мастер-класс.

Итак, начинаем!

Начальные строфы - прямой и сознательный стёб. Но он исполнен огромного смысла. Поэтому я приведу всю эту часть полностью:

 

«Уфа - аул. Откуда здесь театр? -

приезжий друг - к афише и орёт:

- Ура! «Жизель»! Скорее, гладиатор!

Не то её убьют, она умрёт».

 

Схватил и тащит за руку. Вот касса.

«Два пропуска нам в этот Колизей.

Мерси, мадам. Тьфу-тьфу на вас от сглаза!

Танцуйте танец взрослых лебедей».

 

Согласитесь, суперский получился парафраз от танца маленьких лебедей Чайковского?!

С Андреем Батутовым во время прогулки по центру Уфы мы случайно наткнулась на театральную тумбу с афишей - и он захотел побывать в Башкирском театре оперы и балета, где начинал карьеру танцовщика знаменитый на весь мир Рудольф Нуриев.

У Андрея тоже отличные данные для балета: начальный средний рост, фигура атлета, роскошная выворотность ног... Прибавьте сюда приятное лицо и густущую шевелюру, получится превосходный солист, а не только артист кордебалета!

И вот он оказался там, где мог работать, служить подобно Нуриеву. Отсюда его нетерпение, порыв:

 

Фойе и лестница. Тоннель к партеру.

Оттуда - музыка: по батарее болт.

«Альфред де Шнитке! Узнаю манеру.

Соседи любят этот мой аккорд».

 

Андрей продолжает дурачиться, скрывая свою досаду и, быть может, сожаление о том, что выбрал совсем другую, не танцевальную профессию. А мышечная память - и та не забыла все те па, которые он изучал, но не применил, став взрослым, на профессиональном уровне.

Его приятель, т.е. я - понимает его печаль и поэтому подыгрывает ему, повествуя:

 

Дверной проём. Из оркестровой ямы

квартет Крылова лязгнул и замолк.

Притихли в креслах господа и дамы,

и друг мой запер рот свой на замок.

 

На этом шутки заканчиваются. Приятели посмеялись и смолкли, ведь действо уже начинается и нельзя оскорбить его недостойным поведением.

 

Из-под земли или с небес мужик,

как бы факир над змеями партера,

полуявился, полувозник

и бросил в публику аллегро.

 

Вы поняли, конечно же, что здесь факиром назван дирижёр оркестра. А ведь, правда, похоже: факир и змеи?!

 

И тотчас занавес раздался, как толпа

плебеев перед властелином.

И вышел Ганс походкой па-де-па,

как будто сделан он из пластилина.

 

Какая удивительная находка! «Сделан из пластилина». Согласитесь, похоже и даже очень. Совершенно искусственное искусство - балет. Намеренно искусственное. Неисправимо искусственное. И в этом новизна взгляда на него. Не преклонение и почитание по инерции, передающейся от поколения к поколению. Но неожиданный прямой взгляд. Разоблачение. Уличение. Срывание масок.

 

Балет, балет... изящество и стыд.

И декорации. Какая-то долина

спала вдали, и месяц - вечный  жид -

гляделся в зеркало из золота и дыма.

 

Порхнула тень, и новая Жизель

забилась бабочкой в своём потешном танце -

Дюймовочка, попавшая в бордель

таких же точно эльфов и паяцев...

 

Попробуйте опровергнуть хотя бы одно из только что прозвучавших утверждений - у вас ничего не выйдет. Потому что каждое слово - правда. И про изящество и стыд: чего стоят, к примеру, обтягивающие трико у мужчин и короткоподольные пачки у женщин! И про потешный танец - искусственный, не живой, кукле подобный. И про бордель таких же точно эльфов и паяцев...

Балерины и танцовщики, как правило, всегда находятся на строгой диете. Чтобы не было ни грамма лишнего веса. Чтобы в их движениях было ощущение лёгкости, подобие бабочке, эльфу...

Ну а почему паяцы? Развлекают публику своими смешными на поверку движениями. Отсюда желание уйти, скрыться, забыть происходящее:

 

Скорей бы ночь! Скорей бы в тишину,

в пелёнки безмузычья, безголосья

или туда, где тянутся к вину,

как к солнцу тянутся колосья,

 

рукою дамы, короли,

обманутые «крести», «пики»...

Куда вас ваши грёзы завели

тропою роз в объятьях повилики?!

 

Андрея ожидала бы такая же участь. Он смотрел на сцену не как я, а как артисты идущего перед нами балетного спектакля, окажись они сейчас в зале рядом с нами. Я видел его волнение и ощущал, как напряжённо он смотрит, как тяжело переживает за них, как за себя. Вероятно, поэтому у меня потом родились следующие строки:

 

Вас обманула детская мечта,

преподло заманила в склеп искусства,

и мёртвая в вас въелась красота,

а вы с кишками сотканы из чувства.

 

Бог мой! Как точно про мёртвое искусство! И про особую чувствительность, без которой не станешь настоящим артистом.

 

Танцуй же, макаронинка, дитя!

О, как красиво грезилось о сцене!

А ты - хвалю - бравируешь шутя

пред публикой - перед гиеной.

 

Публику назвать гиеной - это дорогого стоит! Тем более, что в начале стихотворения была дана схожая оценка: факир над змеями партера...

На сцене танцует солистка балета, исполняющая роль Жизель, мечту всех девочек в балетном классе. Но зал холоден. И это возмущает Андрея. Он мысленно подначивают солистку:

 

А ну сорви аплодисментов куст

хотя бы этим вот каскадом пируэтов.

Брависсимо! Я в камнепаде чувств.

Аплодисментов, эй, аплодисментов!

 

Исполнены очень сложные фигуры. Андрей знает им цену. А зал по-прежнему холоден и почти безучастен:

 

Хлопок-другой ладони о ладонь,

когда захлюпали две подсадные утки, -

и это всё?!  За твой прыжок в огонь?!

За ремесло балетной проститутки?!

 

Да седока бы сбросил наземь конь -

сыграй он с ним подобье этой шутки.

А тут - смотри-ка: публика - нельзя,

знай шаркай ножкой, кланяйся, скользя.

 

Что касается мужской партии, то о ней сказано в следующих двух строфах:

 

Вон граф Альберт -  и тот повесил нос:

бог грации, он большего достоин -

на небесах он будто бы возрос,

небесный страж, небесный воин.

 

И то сказать: откуда эта стать

и эта лёгкость в шаге и полёте?

Ему, наверно, хочется летать,

а тут скачи лягушкой на болоте.

 

Куда уж хуже! - лягушкой на болоте. Но что есть, то есть. Раз выбрали эту неблагодарную профессию, то терпите. Однако Андрею всё равно их жаль. И мне тоже:

 

Несчастный граф. Несчастная Жизель.

А друг вскочил и машет на массовку:

-  Что нам дают?! «Жизель» или «Гузель»?!

 Вся азиатчина сбежалась на тусовку.

 

Чего он ждал, пожаловав в Уфу?

Но друг есть друг, я друга утешаю:

«Терпи, русак».  А он плюётся: «Тьфу!

Не дамся в плен Батыю и Мамаю».

 

Раскосых глаз и луноскулых лиц

и впрямь на сцене, как на сабантуе.

«Но сколько грации у этих кобылиц! -

язвит мой друг. - Пускай танцуют всуе».

 

Друг вспомнил, что искусство интернационально. Оно не знает никаких различий. Оно одно на всех. Вне зависимости от половой или расовой принадлежности. Поэтому, съязвив, он исправляет себя самого и затем:

 

Встаёт и спешно покидает зал.

Оказия! Запутался в портьере.

Скорей в буфет - залить вином скандал.

Найдите страждущему двери.

 

А дальше раскрываются карты, даётся истинная причина его ухода из зрительного зала в буфет:

 

Он оскорблён: прошёл балетный класс,

но так и не поднялся на подмостки.

Наверно, давится сейчас

тирадой водки.

 

Я сочувствую своему другу. Я люблю Уфу, родных мне башкир и башкирочек, обожаю все виды искусства, в том числе балет. По причине чего утешаю себя и артистов так:

 

История!.. Мы не без дара все.

Оплачемте себя, коллеги.

Альберт погиб, Жизель во всей красе -

полуцветы, полукалеки.

 

Все люди искусства полуцветы, полукалеки. И поэты тоже. Это люди с ранимой душой. Я один из них. И мне больно видеть страдание. В том числе ту муку, которую испытывают артисты перед неблагодарной публикой:

 

Финал. Факир удерживает змей.

Прощальные и плачущие звуки.

 

Действительно, змеи! Действительно, факир!

 

Ба!  Резонёр мой, право, лицедей:

кустище роз тащит с гримасой муки.

 

Оказывается, мой друг уходил не в буфет, а за цветами. Для благодарности артистам. Они покорили его. Его! Несостоявшегося танцовщика, знающего их профессию от и до. Он вёл себя как резонёр - смешил, дразнил, но не столько их, сколько себя. Карал себя самого за то, что мог, но не стал. А они смогли, стали. Хоть и в Уфе, в «ауле». Но и здесь живое искусство. И оно настоящее!

Тем не менее неблагодарная публика уже плохо слушает и даже норовит сбежать из зала поскорее в гардероб, чтоб забрать одежду без очереди. А Андрей не торопится. У него ещё есть тут дело, большое дело - облагородить за действо, за спектакль.

 

И трезв, как был, угрюм и будто зол.

Последний звук вознёсся, умер.

Редеет публика. Великий произвол.

И крики «Браво!» тонут в шуме.

 

Актёры замерли. Поклон, поклон...

Букет с маёвки уронили дети.

Партер в движеньи. Шаркает балкон.

Стал даме на ногу своей какой-то денди.

 

А друг, мой друг: продрался к сцене он -

и куст летит к ногам, и балерины

отвешивают длительный поклон,

и тотчас же - балеруны-мужчины.

 

А друг бежит, не оглянувшись, вон,

пока не выпрямились спины.

 

Значит, ему всё же немножко совестно, что он не сразу проникся, не сразу оценил уфимских артистов. Но оценил же! И довольно с него! И с нас с ним!

А стихотворение - согласитесь - превосходное. Демонстрирует искусство балета и снаружи, и изнутри. Такого ещё никогда не было. Тем более в поэзии. Обязательно прочтите целиком, от начала и до конца. Новое слово! Художественное открытие!

 

«ЯЗЫК МОЙ ПРОСИТ СЛОВА» 

В 1989 году (или на пару лет позднее) я провёл отпуск с семьёй под Новороссийском. В течении месяца мы с женой и двумя дочерьми дошкольницами жили в посёлке Мысхако в каких-нибудь ста метрах от моря. Такой подарок сделал нам тесть, а точней - его школьный друг, пригласивший нас к себе и предоставивший нам, четверым, совершенно бесплатно для проживания две комнаты в просторном коттедже.

Мы принадлежали сами себе, пересекаясь с хозяином лишь во время приёма пищи, т.е. он обеспечивал нас ещё и питанием. Щедрый и славный человек, добродушный, весёлый! Он не обременял нас ни своим присутствием, ни какими бы то ни было просьбами. Единственный раз я оказал ему физическую помощь: помог залить бетоном опалубку фундамента для строящегося здания то ли бани, то ли сарая.

В перерыве между двумя заходами он угостил меня с двумя другими работниками своим домашним вином и экзотической закуской собственного производства, после чего у нас вновь появились силы - и мы быстро управились с остальной частью работы.

Иван Николаевич - так его звали - в качестве сторожевого пса держал дворнягу-кобеля по кличке Дружок. Четвероногий приятель почему-то сразу полюбил меня. Охотно ходил со мной к морю, особенно в ночное время, а в дневное - норовил подольше оставаться возле меня.

Столь внезапная и крепкая дружба так поразила меня, что я нечаянно разразился целым стихотворением. На удивление, оно вышло очень глубоким и содержательным. Приведу его целиком:

ххх

Ты умный пёс, Дружок, хоть и безроден:

и, осердясь, не тронешь малыша;

чета ежей, живущих в огороде,

перед тобой проходит не спеша.

Ты верный страж - несёшь исправно службу,

но разум твой не затмевает злость.

Ты человечью понимаешь дружбу,

хозяина тебе любезен гость.

У ног моих лежишь ты неподвижно,

как будто охраняешь мой покой.

Полночный ветерок качает вишни,

и на террасе пахнет резедой.

Луна исчезла в облачном тумане,

и в палисаднике теперь совсем темно -

как в комнате, когда закроешь ставни.

Не клонит сон и не пьянит вино.

Я сложно жил и будто неслучайно

страдал и по вине, и без вины.

Я жизни часть моей оставил в тайне

от матери, от друга, от жены.

О них никто не должен в целом свете

знать. Только иногда в ночной тиши,

перекликаясь с мыслями о смерти,

изводит сердце исповедь души.

Вот и сейчас язык мой просит слова,

и мне молчать уже невмоготу.

Тебе прочту страницы из былого

вслух про любовь, про муки, про мечту.

А утром ты, к моей причастный тайне,

меня проводишь взглядом до ворот.

Уеду я, и добрый твой хозяин,

твоей тоски причину не поймёт. 

 

В огороде действительно жила ежиха с ежатами, и пёс ничем не докучал им, никак не реагировал на их появление, как если бы они были членами той же семьи, что и он. Именно это в первую очередь и растрогало меня. Потом - всё остальное. В том числе:

 

У ног моих лежишь ты неподвижно,

как будто охраняешь мой покой.

 

Я собирался написать стихи о собаке - об этом конкретном псе, добром и умном. И вдруг нить повествования вышла у меня из-под контроля: стихотворение получило совершенно неожиданный крен или поворот. Я вроде бы ни с того, ни с сего начал рассказывать о себе, совсем как конюх в рассказе у Чехова, жалующийся лошади, о котором на тот момент я ещё не знал:

 

Я сложно жил и будто не случайно

страдал и по вине, и без вины.

Я жизни часть моей оставил в тайне

от матери, от друга, от жены.

 

Засидевшись на террасе после ужина, я впал в какое-то непривычное для меня состояние:

 

Не клонит сон и не пьянит вино.

 

 И вдруг сознание (или даже подсознание) переключилось на другое - на меня самого:

 

Я сложно жил и будто не случайно

страдал и по вине, и без вины.

Я жизни часть моей оставил в тайне

от матери, от друга, от жены.

 

Дальше я объясняю Дружку причину, почему я оставил в секрете нечто из пережитого мной, не доверив этого никому, даже самым близким людям:

 

О них никто не должен в целом свете

знать...

 

Нет, это не скрытность и не замкнутость человека! Это его гуманность по отношению к тем, кто ему особенно дорог.

Вспомните дорожные истории, услышанные вами от совершенно незнакомых людей. В поезде в долгой дороге мы нередко доверяем свою душу попутчикам, особенно - если хмель развяжет нам язык, как в песне у Высоцкого. Т.е. когда у нас накопились какие-то сомнения или затаённые муки -  и нам хочется избавиться от них:

 

...Только иногда в ночной тиши,

перекликаясь с мыслями о смерти,

изводит сердце исповедь души.

 

Если попутчик располагает нас к себе, мы охотно раскрываем перед ним свои секреты.

Почему так? Во-первых, нам нужно освобождение. Во-вторых, мы с уверенностью знаем, что больше не встретимся с этим человеком и, значит, нам не придётся стыдиться перед ним своего случайного откровения в поезде:

 

Вот и сейчас язык мой просит слова,

и мне молчать уже невмоготу.

 

В случае же с собакой (или лошадью) всё и того проще и безопаснее: секретная информация никуда и ни к кому не утечёт. И поэтому:

 

Тебе прочту страницы из былого

вслух про любовь, про муки, про мечту.

 

Рассказав о себе, вывернув свою душу наизнанку, человек испытывает облегчение и некоторую долю стыда: сокровенное стало известно постороннему лицу.

В случае с собакой (лошадью) этого не происходит. Но четвероногий друг страдает из-за откровения не меньше, чем человек:

 

А утром ты, к моей причастный тайне,

меня проводишь взглядом до ворот.

Уеду я, и добрый твой хозяин,

твоей тоски причину не поймёт. 

 

Жаль пёсика и спасибо ему за то, что выслушал, освободил сердце от тяжести.

Вот какое озарение произошло у меня в тот вечер, той ночью!

Оказывается, наутро надо было уезжать. Вот почему я допоздна засиделся на террасе после прощального ужина! Я только сейчас это вспомнил и понял.

Тем удивительнее родившиеся таким образом стихи!

Они представляют собой состоявшееся стихотворение, совершившееся поэтическое открытие. И потому им нет цены, как всякому настоящему искусству. Они бесценны! И я очень рад, что их автор я.

 

МОРСКАЯ ТЕМАТИКА

Та поездка была моим первым путешествием к морю. И это вдохновило меня не на одно произведение. Все стихи, так сказать, морской тематики родились именно тогда или немного позднее, но благодаря именно тому, первому, посещению Черноморского побережья, первой встрече с морем.

Меня поразила его бескрайность! Его спокойствие. Был полный штиль. Весь отпуск. Целый месяц. Таким спокойным я больше не видел море никогда.

Моё удивление или даже потрясение вылилось в целую поэму, хоть и небольшую по объёму. Я никогда её не публиковал. Делаю это впервые. Я назвал её прямо и просто: «Море». Она почти ни в чём не устарела, хотя прошло с момента написания больше 30 (!) лет. Вот её текст:

 

Я никогда не видел моря.

Мечтал о нём, как иудей

о древней родине своей,

на русском заскучав просторе.

 

Поблёкли будто небо, поле

и лес, и речка, и село.

Я видел мир, как сквозь стекло.

Я видел мир как бы сквозь море.

 

И звуки тише стали вдвое.

И я уже не различал,

кто в роще песню начинал.

Я слышал мир сквозь шум прибоя.

 

Чутья меня лишило море.

Казался воздух мне сухим.

Мне тяжело дышалось им.

Я задыхался поневоле.

 

И вот сбылась мечта моя -

впервые море видел я!

 

Вы обратили внимание, к четверостишию добавилось двустишие?! И дальше вместо катренов будут уже секстины. Иными словами, вступление закончилось, началась основная часть. Это потребовало смены строфики.

 

Смотрел, смотрел я, как вдали

недвижно плыли корабли,

как будто не касаясь волн,

там, где сомкнулся небосклон

с бескрайним морем. Караван

был светом дивным осиян.

 

О, нет! Бесславный мой язык

не в силах описать тот миг,

когда свет утра и покой

одни лишь властвуют душой,

когда в душе звучит мотив

то ль чудных песен, то ль молитв.

 

И не таков ли человек?

Он с миром спорит целый век

умом и сердцем, и душой,

презрев и отдых, и покой,

и времени незримый бег.

А мир стоит из века в век!

 

А небо было так высоко

и чисто так и так глубоко,

что растерялся, обмер я -

песчинкой ощутил себя.

И долго так стоял, пока

не показались облака.

 

И странно было видеть мне,

как в непривычной вышине

они ленивой чередой

отвесно плыли над землёй:

в моём отеческом краю

не ходит облако в строю.

 

Потом с приземистой скалы

глядел, как к берегу валы

бегут, как море ходуном,

как нравный конь под седоком,

ходило, как удар волны

легко ворочал валуны.

 

Встречал у моря я восход.

Из глубины как будто вод

вставало солнце после сна -

спадала мрака пелена,

и озарял пространство свет -

всему живому слал привет.

 

Я в полдень жаркий, в самый зной,

знакомой уходил тропой

к селенью, что в подножье гор

лежит, как сказочный ковёр

средь восхитительных садов,

средь удивительных цветов.

 

Там всё взрастёт, лишь в землю брось

семян расчётливую горсть:

лимон, инжир и кипарис,

и среднерусский наш ирис,

и олеандр, и гиацинт -

там море всё животворит.

 

Там ветви гнутся до земли -

плоды настолько тяжелы.

Там розы просятся в кувшин,

чтоб быт украсить балерин,

и скоро вянут от тоски,

роняя наземь лепестки.

 

Там не дома, а терема.

Там не амбары - закрома.

Там пьют не воду, а вино.

Там испокон заведено

жить, радость ближнему даря.

Обетованная земля!

 

Под вечер лишь я шёл назад,

чтоб наблюдать со скал закат,

чтоб видеть, как сменяет день

ночь южная, как клонит тень.

Но цели так и не достиг:

там длятся сумерки лишь миг.

 

Там длятся сумерки лишь миг

с того ль, что солнце скрыть свой лик

не успевает, а луна

в прозрачном небе уж видна?

В моём отеческом краю

луна ждёт очередь свою.

 

Ночное море - не понять,

где небеса, где моря гладь;

не разобрать, где даль, где близь.

И нёсший днём прохладу бриз

теперь знобит. И грустно так

глядеть сквозь темень на маяк.

 

Как не разжечь в ночи костра,

хоть знаешь: пламени игра

смутит покой? Всё потому,

что бабочки летят к нему

ночные - как в твоём краю.

И вспомнишь родину свою.

 

А вспомнив родину, уже

не сладишь с грустью на душе,

не властный над самим собой:

и жизнь не та, и мир другой -

иное всё. Устав от дум,

забудешься под моря шум.

 

И мнилось мне, что никогда

не нагляжусь на море я.

И не заметил сам, когда

грусть опечалила меня.

На даль легла моя печаль -

и стало мне чего-то жаль.

 

А от печали до тоски -

как от погоста до избы.

Они близки и далеки,

как две соседние звезды.

И я уж время торопил

и сам с собою говорил.

 

То ль утешал, то ль порицал.

То ль вопрошал, то ль отрицал.

Тоску ли тщетно утишал?

Разлуки боль ли заглушал?

Когда б не море, возле скал

я бы, наверно, зарыдал.

 

Так понял я в чужом краю,

что очень родину люблю,

что раньше я, как воробей

пел о красе лесов, полей,

и понял, что, вернувшись к ней,

я должен петь, как соловей.

 

Кто-то найдёт концовку простоватой. Я с таким мнением не соглашусь. Сравнение воробья с соловьём вполне естественно и даже хорошо для поэзии, особенно - если ставить во главу угла призвание поэта, его предназначение, главный и высший смысл его деятельности: воспевание, прославление. Либо, напротив: оплакивание, сожаление, хула.

В поэме присутствуют подобные мотивы. Чем она и хороша. И о море удалось сказать небанально, что всего труднее, когда пишешь о вещах, давно и всем знакомых...

 

Пишу, как вы понимаете, очередную главу. Вдруг приходит смс-ка от МЧС. «Угроза беспилотной атаки». Это в Москве-то?! В столице некогда великого государства?! В советское время главный город страны был окружён НЕПРОБИВАЕМЫМ тройным (!) кольцом противовоздушной обороны.

Ельцин сказал, что войны больше не будет, и все подмосковные воинские части расформировали. Теперь вернуть бы их! Ан нет! На месте военных гарнизонов продолжают функционировать автосервисы либо возводятся многоэтажные дома. Защита жителям не нужна?

И второй момент, который вызывает такое же недоумение. Как МЧС узнаёт о беспилотной атаке? Им сообщают о беспилотнике? Кто? Тот, кто запускает беспилотник? Если же слежение за небом всё же ведётся, то почему не сбивают саму угрозу, а сеют панику среди населения? Для чего? С какой целью? Чтоб люди камнями сбивали ковёр-самолёт?

В связи с этим возникает новый вопрос: почему до сих не созданы специальные подразделения для борьбы с беспилотниками? Почему не прочёсывается территория с воздуха и по земле? Ни один беспилотник не долетит с Украины до Москвы - из-за дальности расстояния и препятствий на пути! Значит, их запускают здесь. Кто и как?

Даже для запуска воздушного змея нужен достаточный простор и много времени, чтобы всё настроить, поймать ветер и прочее.

 С беспилотником не проще! Поэтому отследить его запуск - не представляет особого труда, в том числе ночью, ведь на вооружении имеются приборы ночного видения. Словом, вопросы, вопросы, вопросы. Кто нам их разрешит и когда?

Беспилотниками сначала пугали в прифронтовой полосе, т.е. поблизости к Украине, потом перешли на более дальние территории - и вот добрались до Москвы!

И им не стыдно расписываться в беспомощности? Или это у них такой трюк для отвлечения внимания, так как секретное подразделение создано - и оно вот-вот покончит однажды и навсегда с беспилотными атаками на города России, включая Москву?

Было бы это просто чудесно! Поэтому вызывает большие сомнения.

Я уже неоднократно слышал от многих и многих людей про советское время: оказывается, мы жили при коммунизме! Государство заботилось о нас, оберегало. Действительно! Нам не приходилось думать о собственной безопасности. Государство всё делало за нас. Оно же осуществляло нашу защиту.

Да и угроз-то, собственно, никаких не было. Ни в виде ракеты, ни в виде беспилотника. Радары днём и ночью бороздили с прожекторами небо, даже и муха не могла пролететь на нашу территорию незамеченной - не то, что аэроплан, снаряжённый боезапасом.

А многие не ценили социализм и СССР. Сейчас локти кусают. Посочувствуем им и себе!

 

P.S. Та поездка снабдила меня очень ценной информацией насчёт гибели круизного теплохода «Адмирал Нахимов». Местные жители сразу склонились к мысли о диверсии, потому что огромный сухогруз с острым и мощным носом на полном ходу протаранил судно с отходящими ко сну пассажирами, хотя капитан обещал пропустить теплоход на выходе из порта, т.е. должен был остановиться, прекратить движение.

В результате погибло больше 400 человек, в том числе дети, запертые водой в каютах, потому что большая пробоина утопила многоэтажный корабль чуть не мгновенно. Никто и никого не успел спасти. Выжили считанные единицы.

Это было в 1986 году. «Перестройка» набирала обороты. Ей нужны были жертвы. Чем больше, тем лучше. Чтобы обвинить в случившемся социализм и СССР, в котором разгильдяйство якобы достигло гигантских размеров. Ни перед чем не останавливались лгуны!

P.P.S. Катастрофический этот случай я описал со слов очевидцев в рассказе «Крестная ноша», созданном несколько лет спустя. Вот это место: «Пассажиры, повергнутые в панику внезапным ночным столкновением с сухогрузом, дрались из-за шлюпок, вырывали из рук друг у друга спасательные жилеты, не останавливаясь ни перед женщиной, ни перед ребёнком.

Десятки людей, понадеявшихся на свои силы и попытавшихся вплавь добраться до берега, тонули в чёрной свинцовой воде, взывая о помощи... Не успевшие выбраться на палубу так и лежат на дне моря, замурованные в стекло и железо теплохода, и с ужасом глядят из окон кают, будто живые...» Проклятие «перестройке» и её прорабам!

 

КАСЫМОВЩИНА, или ПОПРАНИЕ НОРМ

Никто не навредил так сильно уфимской литературе, как Александр Касымов. Будучи зав. отделом культуры в газете «Вечерняя Уфа», он публиковал только те тексты, которые не следовали литературной традиции, отклонялись от многовековой нормы. При этом он истово радовался всякий раз, что вставил очередную палку в колесо традиционной литературы, помешав её развитию.

На пишущую молодёжь впечатляюще действовал его статус московского автора, живущего в Уфе (имел выход на журнал «Знамя»), а также его неустанная болтовня, охаивающая всё советское, в том числе литературу. На поверку это была подрывная работа - сознательная или нет, утверждать не возьмусь. Но мне жаль всех, кто попал к Касымову на удочку. Дальше они себе уже не принадлежали: были у него на крючке.

Лично меня Касымов никогда не впечатлял своим умничаньем, апломбом: я видел их искусственность, натужность.

Один раз мы пересеклись с ним тет-а-тет. Это произошло в библиотеке по соседству с редакцией «Истоков», «Бельских просторов» и ряда башкирских изданий в общем для них здании на улице Комсомольской в Уфе. Библиотекой заведовала прекрасная женщина, спец в своём деле (её имя-отчество, к сожалению, я забыл за давностью лет). Она часто приглашала писателей, устраивая в их честь литературные вечера. Всегда в зале были заинтересованные слушатели. Я лично очень признателен ей, так как и мне было оказано такое гостеприимство и почёт.

И вот летним днём ближе к вечеру я захожу в библиотеку (до её закрытия), а точнее в её кулуары для посиделок за чаем или вином - и вижу там... уфимское критическое светило: Александра Гайсовича Касымова. Он ехидно улыбнулся мне кривыми своими зубами и что-то сострил в ответ на моё приветствие и удивление, что я никак не ожидал его тут увидеть, на что он опять же ехидненько заявил: я знаю всё и даже то, что вы благополучно воцарились зав. отделом прозы в журнале «Бельские просторы».

Уж не видел ли он себя на этой должности?

Касымов всегда был мне крайне неприятен как человек, то ли грязный, то ли бесчестный, и я поспешил отделаться от него и уйти, несмотря на то, что хозяйка предложила мне принять участие в чаепитии.

Очень хорошо начинал как поэт Ринат Юнусов! И что с ним стало?  Он побывал в резиденции Касымова в «Вечерней Уфе» - и с ним произошла та же самая, что и с другими, метаморфоза - перерождение, потому что к нему было применено требование: хочешь печататься в «Вечёрке», пиши так, как это видит Касымов.

Последний переделывал всех авторов под себя. И молодёжь велась, потому что другие издания придерживались классического формата. Я ему соответствовал, по причине чего мои произведения широко печатались в уфимской периодике - и мне было наплевать на тощий журнальчик Касымова «Сутолока», названный им так в честь одноимённой вонючей речки или даже ручейка, впадающего в судоходную реку Белая.

Написав так, я подумал: высшие силы распределили всё по справедливости - его выбор приравняли к вони, зловонию.

У Касымова была куча поклонников. В основном это те, кому он устроил первую публикацию. В большинстве своём они все графоманы. Но есть среди них и талантливые авторы, сбитые с толку их «великомудрым» гуру.

Прочтите любой его текст. Это сплошное самолюбование. Желание утвердиться на ком угодно и как угодно. Лишь бы показаться большим оригиналом и диссидентом.

Я никогда не воспринимал А.Касымова всерьёз! Я видел его гнилую душу и его самого насквозь. Он был мне чужд и, повторюсь, неприятен. Как человек, как конъюнктурный автор. Он обсерал Советский Союз, гадил туда, откуда ел все годы своего существования. Более отвратного человека я не встречал во всей моей жизни.

Впрочем, клевета на СССР целенаправленно ведётся даже сегодня. В основном это делает телевидение, поскольку оно осуществляет самый массовый охват населения. Так, недавно в одной кулинарной передаче довольно известный киноартист лет сорока заявил, что в Советском Союзе невозможно было купить хорошей говядины. В 1986 году, когда он родился, никакого социализма уже не было: шла горбачёвская «перестройка», призванная дискредитировать СССР. В 1992 году, когда нашему герою было 6 лет и он ничего не смыслил, Ельцин отпустил цены - и на несколько лет в стране наступил реальный голод. Этот период кулинар тоже считает социализмом? По чьим рассказам: бабушки или мамы? Или же сам нафантазировал, потому что об этом попросил телевизионный редактор?

Я жил при настоящем советском социализме, т.е. до прихода к власти Горбачёва - и со всей ответственностью заявляю: говядина была и куда более лучшего качества, чем теперь. В то время коров не держали в коровнике привязанными к стойлу навечно. Советские бурёнушки весь день гуляли на воле по полю, пощипывали травку, нежились на солнце... Их доили всего два раза в день - ранним утром и вечером, когда вымя было полнёхонько. Теперь же их доят чуть ли не круглыми сутками. Кое-где включают классическую музыку, призванную создать бедняжкам иллюзию прогулки и отдыха. Ну не варвары ли? Куда смотрит Гринпис? Туда же, куда у себя в Штатах: на свой кошелёк? Некому заступиться за бедных животных.

Какое мясо может быть у четвероногих рабынь, не видящих солнца, не знающих воли? Эту говядину артист-кулинар называет хорошей?

Второй аспект. Сегодня мясо не замораживают, пускают в продажу в охлаждённом виде, т.е. не дав завершиться биологическим процессам. Получается, что заставляют есть почти что живое ещё существо. Делают нас каннибалами?

В СССР мясо замораживалось. Сегодня его обрабатывают химией, чтобы оно не портилось, не пройдя заморозки. Какой вкус у такого мяса? Никакого. Оно рвётся даже. Хотя должно быть прочным на разрыв и под ножом. Артистичный кулинар закрывает на это глаза, равно, должно быть, и на то, что в страну под видом хорошей говядины и свинины привозят столетнее мясо - стратегический запас других стран, а также трупы умерших в результате мора своей смертью коров и свиней. Просто их сильно обрабатывают специальными растворами для уничтожения запаха и выбрасывают на продажу в мясных точках. Я желаю этому артисту пожрать именно такого мяса, чтобы он перестал клеветать на СССР.

Однако вернусь к Касымову. Его раздражала или даже бесила моя независимость от него. Но я никак не реагировал на раздражение, что злило критика ещё больше.

Если бы не Касымов, уфимская литература достигла бы больших высот. Очень хорошо начинал в 1990-х годах выше упомянутый Ринат Юнусов, достигая в своём поэтическом творчестве уровня Николая Рубцова. Но потом сбился на касымовский модернизм и в результате сдулся как шар. Намеренное оригинальничание быстро исчерпало фантазию. Писать стало не о чем и нечем. Разочарование в собственных творениях сломало Ринату жизнь. По этой причине он стал заглядывать в бутылку и слишком рано ушёл.

Великолепно дебютировал как прозаик в начале 2000-х Игорь Фролов. Его рассказ о войне в Афгане с вертолётной атакой и гибелью произвёл настоящий фурор в «Бельских просторах»: автор достиг хрестоматийной высоты, вплотную приблизился к планке великой русской классики.

После такого дебюта следовало ожидать продолжения, новых достижений, удач, но И.Фролов переключился на всё тот же модернизм - и от него как от автора ничего не осталось. Если не принимать во внимание его блистательную литературоведческую работу о Шекспире. Это нечто! Ничего сильнее я не читал о величайшем драматурге и его пьесах.

Хорошо начинал лет в двадцать и Айдар Хусаинов. Приведу для наглядности всего две его строки, но, смотрите, какие!

 

Я больше не люблю Иосифа Христа

И жертвовать собой устал, устал, уста...

 

Иисуса он называет Иосифом. Это очень смело для поэта и человека. Есть весьма убедительное мнение, что никакого Христа не существовало в природе, поэтому его можно с равным успехом называть и Иосифом, и Исусом (с одной И).

Однако, что написал А. Хусаинов позднее на эту же тему? Читаем из недавнего:

 

В апреле всё ещё зима.

Не двадцать первый, а двадцатый -

Не съезд, а век трухлявой ватой

Засыпал время и дома.

 

Не привыкать, и чёрт бы с ним,

Но продолжается неделя.

Христос на первое апреля

Въезжает в Иерусалим.

 

Тут Айдар перестаёт быть собой, становится таким же, как все: обманутым, наивным, доверчивым, делающим то же, что и остальные: преклоняется, следует за, взирает, благоговея...

Стихотворение им названо «Вербное воскресенье 2018 года». Что за радость Айдару от чуждого ему праздника христиан, ведь он мусульманин по рождению?

Поищем объяснение ниже:

 

Привычна эта круговерть,

Как Пугачёву или Стеньке.

 

Объяснение не даётся, хотя сделан отсыл к легендарным героям прошлого. Они, согласно исследованиям Фоменко и Носовского (см. их Новую хронологию), были представителями Руси-Орды и пытались вернуть ей власть, захваченную самозванцами Романовыми и удерживаемую ими же при поддержке Запада. Иначе оба «крестьянских» восстания завершились бы победой казаков. И жаль, что этого не случилось. Вся дальнейшая история - усиление царского притеснения по отношению к народам Руси-Орды и её княжеским родам, вплоть до полного уничтожения всех законных претендентов на русский престол.

Не меньше навредило Руси и - шире - человечеству христианство. Зачем же перед ним благоговеть? Или Айдар не благоговеет, а просто упоминает о нём? В таком случае применение этой темы в стихе тем более непонятно, если не неуместно.

И под круговертью он что понимает: смену времён года или ежегодное Вербное воскресенье?

В молодые годы он писал яснее, понятней. Теперь словно прячется от кого-то или чего-то, как того требует модернизм, чтобы автор мог показаться читателю умнее, искуснее... Зачем, спрашивается, это делать, если и без того есть важные и новые мысли? Вот, например, такое место:

 

Пора понять, что жизнь - как деньги,

Но просто деньги - это смерть.

 

Особенно хороша нижняя строка. Замечательнейший афоризм!

Дальше следует необязательная строфа, ослабляющая стихотворение. Мы пропустим её. А вот финал - да - хорош, по-настоящему хорош!

 

И только в этом есть резон

Всей жизни словно бы кочевья -

Жить как гроза или деревья -

Вдыхая, выдохнуть озон!

 

Проще говоря, своей жизнью нужно принести пользу. Вышеупомянутый Христос якобы это и сделал, принеся христианством на деле неисчислимые беды и продолжая зомбировать умы ловушкой-учением, от чего человек перестаёт быть полезным для общества, поскольку он уже не принадлежит ни ему, ни себе. Он дышит смрадом и выдыхает смрад. Ни озона. Ни даже углекислого газа.

Айдару спасибо - за попытку вывести человека из удушающей кельи на свежий воздух и простор.

У А.Хусаинова в генах, как и у большинства из нас, осталась память о нашем великом прошлом - о Руси-Орде, которая была единственным государством, занимающим территорию современной Европы, Азии и даже части Америки, как и Африки. Интуитивно или подсознательно поэт чувствует то величие, но соотносит его со своей непосредственной родиной - Башкирией, которую он в стихах назвал гордо и звучно Башкирдой, что перекликается рифмически с Русью-Ордой. Вот она - неистребимая память поколений, эхо со дна веков!

 

К добру идущий жить во зле не будет,

Его не сломят горе и беда,

Его труды оценят жизнь и люди,

Земля богов, родная Башкирда!

 

Красиво! Не правда ли? Особенно - последняя строка, в которой Башкирда названа землёю богов. Да, у нас были другие боги, пока нам не подсунули Магомета и Христа. Без них мы повелевали всем миром. С ними стали повелевать... нами.

Отрадно, что Айдар Хусаинов услышал зов предков. И попытался откликнуться на него как поэт и патриот.

Стихотворение вышло длинное и большое. Вы можете прочитать его самостоятельно в другом месте. Я же здесь приведу только некоторые части, чего вполне достаточно для нашего критического разбора.

Речь в стихе идёт об Ахмете-Заки Валиди. Это учёный, тюрколог, видный башкирский общественно-политический деятель времён Гражданской войны, затем один из руководителей басмаческого движения в Туркестане, который в 1939 году работал в Германии - возможно, в прямом контакте с Гитлером, результатом чего явилась фашистская дивизия "Идель-Урал", состоящая из выходцев с Поволжья, попавших к немцам в плен, среди которых были и башкиры.

Айдар называет столь крупную личность по фамилии в паспорте - Валидовым, оставив в стороне литературный псевдоним и большую симпатию башкир к их национальному кумиру времён «перестройки». Глаза на него открылись. В том числе у Айдара. Но, кажется, не до конца. Потому что в стихотворении мы читаем:

 

Дым от костра в горах почти не виден,

И огонёк горит едва-едва.

- О чём вы так задумались, Валидов? -

Склонилась к человеку голова.

 

Впрочем, это говорит не автор, а персонаж. И Валидов - он же Заки Валиди - отвечает как персонаж:

 

- Мы скоро будем в Турции, однако,

Где пальмы, море, солнце включено.

Мы здесь как шелудивые собаки,

А там мы будем с жизнью заодно!

 

Дальше - больше и страшнее:

 

К нам не придёт ночной порой с конвоем

Веселый следователь, ангел ГПУ,

И нас не поведут с протяжным воем

По главной улице - расстреливать - в тюрьму.

 

Следующая строфа уже не обязательная, потому что она почти ничего не прибавляет к сказанному:

 

И голод не коснётся нас в Поволжье,

У нас не срежут мясо с ягодиц,

И не придётся с чёрной скорбной рожей

Лизать американских белых лиц.

 

Облизывать америкосов, как это сделал Ельцин, выступая перед конгрессом США, закончивший свой спич словами: «Боже, храни Америку!»?

В 1920-х годах Валидов не мог знать ни о чём из того, что ниже ему приписывает А.Хусаинов: ни о коллективизации, ни о Великой Отечественной войне, ни о химизации Башкирии, где до сегодня добывают в горах соду и не только, что, естественно, сказывается на экологии. Иными словами, всё нижеследующее из другой оперы. К тому же грубая лексика Валидова явно не принадлежит учёному человеку, полиглоту, каким был Ахмет-Заки Валиди. Автору следовало учесть эту сторону вопроса.

Да, заманчиво бичевать пороки, исправлять ошибки. Но пороки ли то? Ошибки ли?

Без коллективизации, без стремительной коллективизации, без подъёма сельского хозяйства не было бы и всего остального: строительства заводов, создания промышленности, без чего мы не выиграли бы войну против Гитлера: просто не успели бы подготовиться экономически, ресурсно, материально. Так что Сталин был прав, как ни хотелось бы автору или его читателям прямо противоположного! Увы, правду не обойти. Правда одна. Всё остальное ложь, домыслы.

Большим мастером лжи, домыслов был Александр Касымов. Он в каждой своей статейке на отвлечённые темы успевал поразвенчивать социализм и СССР. В противном случае его не печатали бы в Москве, где уже окопалась на тот момент «пятая колонна». Гуру это понимал и сознательно выполнял её заказ. Ещё и пытался плодить своих последователей, дабы получить за них дополнительные бонусы.

Айдар многого поднабрался у Касымова. И все его нестыковки, указанные мной выше, это и есть та самая касымовщина, которая так сильно помешала уфимской литературе, её росту, развитию. Ведь Касымов поощрял что? Огульную хулу, клевету, оговор - хоть сознательные они были, хоть нет.

Но вернёмся к стихотворению. Ближе к концу А.Хусаинов вернулся от модернизма к реализму, и всё стало на свои места, стихи зазвучали по-настоящему:

 

«Ну так вы скажете одно хотя бы слово?»

Валидов встал, в глазах - горячий лёд:

- В горах Урала крепкая основа,

Она все бедствия, всё зло переживёт.

 

Как белый корень, что в земле таится

До радости, весенней той поры,

Так наша жизнь унылая всё длится,

Но срок придёт - и тайные дары

 

Предъявит миру Башкирда родная,

Настал бы только этот самый срок.

Не спрашивайте, я откуда знаю,

Я просто вижу будущего прок.

 

Здесь всё на месте: знание учёного, мнение историка, предвидение умного и опытного человека. Заки Валиди, кстати, не ошибся: в «перестройку» башкирский национализм начал было поднимать голову, но мудрая политика президента республики Муртазы Рахимова как-то незаметно и быстро успокоила поднятую волну.

С другой стороны, господин Валидов неслучайно работал в разных странах: и в гитлеровской Германии, и в послевоенной Америке. Он вполне мог быть посвящён за его заслуги в дальние планы мировой закулисы, включая предстоящую «перестройку» со сменой государственного строя в СССР, и знал, что движущей силой во всех республиках станет национализм.

Это больше похоже на правду, нежели на романтический порыв, приписываемый автором его герою. Неслучайно во многих городах Башкирии уже демонтированы памятники Ахмету-Заки Валиди, установленные в перестроечную пору его горячими поклонниками. Предатель?

Айдар Хусаинов как автор мог не знать, не догадываться о тёмной стороне деятельности Заки Валиди. Но это не снимает с него вины за пропаганду, так скажем, ошибочного героя. Хотя его желание воспеть геройскую Башкирию понятно. Будем надеяться, что в следующий раз он восславит Башкирду как часть Руси-Орды. Тогда я громче всех поаплодирую ему.

Пока же продолжу экскурсию по недавно вышедшему его поэтическому сборнику «Горячий лёд».

Примечательно стихотворение, которое автор назвал так: «Молитва Осипа Мандельштама». Все помнят, да, что этот стихотворец погиб на лагерной пересылке. Читаем у А.Хусаинова:

 

Я погиб в Магадане,

Там, где мусорный бак,

В чистоте, как из бани,

Как тифозный барак.

 

В принципе близко. Более наглядно и резко, но в принципе так, как было. Хоть и под модернистским углом. А вот дальше какая-то уже конкретная инсталляция, авторский перфоманс в стиле ля модерн:

 

И в раю на насесте

Я сижу, как павлин,

И 20-го съезда

Дожидаюсь один.

 

Мандельштам ждёт реабилитации Хрущёвым всех «сталинских» жертв, чему предшествовало выше упомянутое, изъясняясь языком модернизма, партийное собрание. Съезд объявит «культ личности» и начнёт его разоблачение. Мандельштаму хочется, чтобы всё это произошло поскорее. Он написал корявую эпиграмму на вождя, за что его и арестовали и отправили в лагеря.

Через несколько строф суд уже произошёл:

 

Я доволен, Никита,

Наш товарищ Хрущёв,

Только Сталину битой

Я б добавил ещё.

 

Снова модернизм. Голимый модернизм! Где Сталин и где бита, где тщедушный Мандельштамик и где десять раз бежавший из царских тюрем несгибаемый Сталин? Кто кому добавит? Конечно же, Сталин Мандельштаму, если случился бы поединок.

Но модернизм требует иного - чтобы слабый победил сильного, потому что так нужно некоторым лицам, от которых зависит успех, продвижение... Антисталинское стихотворение охотно опубликует журнал «Крещатик», ведь благодаря Сталину были созданы специальные военные подразделения, изловившие всех прятавшихся в лесах бандеровцев. В Мюнхене тоже предоставят страницу в литжурнале для подобной стихотворной пропаганды, антисталианы: благодаря Сталину была побеждена фашистская Германия.

Нижеследующая модернисткая уравниловка тоже очень ликвидна по аналогичным причинам:

 

Миллион сталинградцев

Бесконечной толпой

Всё не могут догнаться

В толкотне с немчурой.

 

Уравнивание наших с немецкими фашистами не делает чести честному человеку. Я всегда считал Айдара Хусаинова честным и поэтому сейчас не понимаю, что его подтолкнуло к тасованию карт, к модернистскому мухляжу. Желание опубликоваться в недружественных странах? Не хочется верить, если в этом причина.

Если же человек пишет такое совершенно искренне, убеждённо, не считая себя лгуном и подлецом, тогда он не умён или обманут. Я же говорю, Касымов с чистой совестью обманул всю молодую уфимскую поросль пишущих. Айдар Хусаинов один из тех пострадавших. Приходится это признать, как ни жаль.

Однако стоит Айдару отпустить модернизм, как из-под его пера выходят восхитительные строки, точные, сильные, вечные:

 

Ничего нам не видно,

Воздух словно свинцов.

А живые на битву

Всё зовут мертвецов.

 

Заключительное двустишие просто превосходно, шедеврально. Браво, Айдар Хусаинов!

Это всё были политические стихи. Отодвинем их в сторону. Заглянем для сравнения, например, в любовную лирику. Что мы видим там?

 

Как я наивен был и глуп,

Она всегда раздражена.

Ну как же быть, когда нелюб?

Когда перед тобой стена?

 

И я пытался позабыть,

Как забывают жуткий день,

И я пытался не любить,

Но забывал про сон и лень,

 

Лишь только снова вспоминал

Любимый образ дорогой,

Как бы взрывался аммонал

Огромной пламенной горой.

 

И прерывая горький вздох,

Вдыхал любви прекрасный дым.

Так безответно любит Бог.

Мы этим, в общем, схожи с ним.

 

Совершенно блистательная концовка!

Айдар, скажи до свидания модернизму. Он враг, это гири на твоих ногах. Дай себе свободу. И ты увидишь, каким лёгким станет твой шаг, твоё перо. Почитатели твоего таланта массово обрадуются такой метаморфозе. Я - первым из них.

Паршивая овца всё стадо перепортит. Имя ей касымовщина. Касымова в живых давно нет, а она всё ещё жива. Нравится, как прежде, некоторым эта его забава - попрание норм.  

 

УКРАИНСКИЙ ЦИКЛ

Незадолго до того, как Горбачёв с Ельциным остановили работу заводов и фабрик, чтобы взять многомиллионный кредит у Международного валютного фонда, дабы лишить страну экономической самостоятельности, я успел совершить ещё одну дальнюю поездку - на Украину. Вскоре после этого стали задерживать зарплату - и возможности для путешествий не стало. Так что мне очень сильно повезло!

А побывал я на Украине в Полтавской области в селе Яреськи, где проживал тесть моего шурина. Это Гоголевские места - и я с удовольствием поехал. Мне показали реликвию - двухсотлетний дуб, который по преданию посадил Гоголь. Дерево поражает своею древностью и толщиной: то ли два, то ли три обхвата. Впечатлённый увиденным я написал стихотворение, которое так и назвал «Дуб Гоголя». Вот оно:

 

Извилистой, долгой и узкой, как Псёл,

дорогою странствий я к дубу пришёл.

Он к солнцу вознёсся, широк и могуч,

коснувшись плечами и неба, и туч.

Он помнит того, кто его посадил,

кто с грустною думой к нему приходил,

томимый тщетою заветной мечты,

предчувствуя близость великой беды.

Беда не минула безмолвную Русь -

и стала ещё безысходнее грусть,

печальнее лик, обреченнее взгляд,

но очи и ныне надежду таят.

И я уповаю на милость небес.

Не прокляты мы и достойны чудес.

И чудо случится: восстанет народ -

и русское солнце над миром взойдёт.

 

Стихотворение написано на излёте «перестройки». Было видно, что «реформы» не принесут людям ничего хорошего. Надо было спасать страну, спасать себя. Что я и попытался сделать в этом стихе. 

По-другому говоря, Россия спасёт мир, как сказал психбольной Достоевский. Она его уже спасла, причем не единожды. На СССР зиждилось благополучие всех стран все 70 лет его существования. СССР сдерживал ненасытные аппетиты международных олигархов во главе с Ротшильдом, их ксенофобские планы по сокращению населения Земли войнами и искуственными эпидемиями, что мы наблюдаем не первый год. Сможет ли Россия дать им отпор в сегодняшних условиях? Только если случится чудо. Или если наши политики осознают всю степень опасности. Впрочем, это тоже сродни чуду.

Как я уже где-то говорил, стихи часто приходят целым циклом. Так было и в данном случае. Поездка на Украину дала аж пять поэтических произведений. Все они по-своему хороши и одинаково достойны.

Село Яреськи довольно большое. В нём было на тот момент около тысячи домов и свекольный завод. Дома все уже тогда были добротные, кирпичные, с железными крышами - не то, что у нас в те же годы в Сибири: с бревенчатыми стенами и соломенным верхом. Встречались, правда, мазанки как реликвия. Вероятно, их оставляли из музейных соображений.

Но больше всего меня поразили могилы, оставшиеся со времён Великой Отечественной войны. Нетронутые. Не перезахороненные. Они-то и подтолкнули меня к созданию следующего стихотворения:

 

Не верится, что здесь была война, -

село стоит во всём своём величье,

и долгая над полем тишина,

и пенье - изредка - забывчивое, птичье.

Ничто твой слух и взор не потревожит,

пока вблизи вдруг не увидишь ты

средь огородов белые кресты -

следы войны, печать её и слёзы.

Два года здесь не знали тишины,

покоя, правды, мира и свободы -

мучительно-томительные дни,

медлительно-мучительные годы.

Нет ничего ужаснее войны,

печальнее посмертной славы.

Нет ничего прекрасней тишины,

дороже Родины и правды.

 

Патриотические стихи. Но мне не стыдно за них. Они искренние. Они в точку!

Стал перечитывать стихотворение и запнулся о строчку: «Два года здесь не знали тишины»... В Донбассе ничего этого не знают на протяжении уже многих лет - и конца мучениям не видно. Давно страдают и соседние регионы. Беспилотники стали травмировать психику ещё и в дальних концах РФ, а также в её несчастной столице. Больше того, появились реальные жертвы!

В ту мою поездку ничего подобного не просматривалось. Не было ни малейшего намёка на возможное противостояние между Россией и Украиной. Мы были единым государством под названием СССР и не ведали, что скоро, очень скоро произойдёт искусственное, намеренное расчленение Советского Союза, т.е. без войны осуществится то, что не смог сделать Гитлер со своими полчищами, имея целью именно это - разделение нашей страны на части, порабощение её.

Единственное, что проглядывало: некоторое недоброжелательство со стороны украинцев. Слыша нашу русскую речь, они с недовольством оглядывались: дескать, что тут москали делают? Им невдомёк было, что их мову создали русские в 1921 году - чтобы образовать Украинскую ССР. Для этого соединили в одно несколько диалектов на основе белорусского и польского языков и добавили в словарь множество искусственных словечек, из-за чего мова оказалась столь неблагозвучной, а речь трудно произносимой, противоестественной. Так что хохлам, как их называли до революции из-за их чубов, гордиться нечем. Но они всё равно раздувают щёки. Сегодня - особенно.

В основном это те, кто являются потомками бандеровцев - прислужников фашистов во время Великой Отечественной войны. В перестроечные годы они составили костяк националистического движения, добивавшегося при помощи США отделения от СССР. Не сразу, но неонацисты это сделали и сейчас торжествуют: бандеровское государство создано! Существует! Им невдомёк (или закрывают глаза?), что их ридна Украйна бесправная колония Соединённых Штатов и некоторых других государств, вывозящих с её территории всё, что им ни требуется, вплоть до чернозёма, не говоря о других природных ресурсах. И хохлы рады протекторату, потому что в их понимании: лучше зависеть от США, чем от России. Глупое националистическое недопонимание!

Тесть моего шурина не обрадовался нашему приезду. Главная причина неудовольствия - лишние траты. Он очень долго не выносил к столу самодельные деликатесы, так как считал нас недостойными их. Меня это, конечно же, удивило. Приехала родня его единственной дочери, а ему угощения жалко.

Его мать оказалась куда благороднее и настояла, чтобы он отнесся к гостям, как подобает. Деликатесы были подняты из погреба - и праздничное застолье состоялось почти на все 100 процентов. Почему почти? Он продолжал на нас крыситься до самого нашего отъезда. Не иначе, как жмот. Очень прижимистый мужик. А, может, и националист. Либо боялся, что соседи-бандеровцы строго спросят с него за гостей-москалей.

Что касается бабы Вари, его матери, то она была хлебосольна и подробно рассказала мне как журналисту всю историю её депортации немцами в Германию. Из Яресек вместе с ней были увезены на принудительные работы несколько сотен девчат и ребят. Среди них она. Когда в концлагере по радио объявили, что Москва пала, Варя не захотела жить и попытаюсь отравиться, выпив почти целую бутылку уксуса. Ей сделали промывание желудка - и она осталась жива, а боли не прекратились даже в старости.

Позднее я рассказал о ней в газете «Истоки», написав статью и дав ей прямое и короткое название «Депортация». Когда же я беседовал с бабой Варей, к нам то и дело подходили то две мои дочери, то сын или дочь шурина. В то время все они были ещё маленькие и им было любопытно узнать, о чём мы с бабушкой разговариваем. Услышав, поняв, они задавали свои вопросы, но моя собеседница не всегда отвечала на них. Ей было больно вспоминать пережитое и одновременно не хотелось обидеть детей. Что из этого выходило, видно по стихотворению, которое я так и назвал: «Баба Варя».

 

Просят правнуки: «Баба,

расскажи про войну...»

Светит лампочка слабо

в темноту, в тишину.

Вот приблизился поезд

и затих возле гор.

Месяц, в облаке кроясь,

бросил тени на двор.

Баба Варя не видя

смотрит в тёмную даль.

А в глазах то ль обида,

то ль глухая печаль.

Ну а правнуки снова:

«Расскажи, расскажи...»

Незабытое слово

отдаётся в тиши.

Только-только начало

перескажет она,

а слезинка кристалла

на щеке уж видна.

И уже не доскажет

свой печальный рассказ:

«После. Как-нибудь, - скажет, -

не теперь, не сейчас».

Сдвинет шаль, перевяжет,

отвернувшись к стене.

Тихо в горенке ляжет

и не спит в тишине.

 

Очень сильное стихотворение! Согласны? Ну и новое слово, конечно же, потому что я первым рассказал про это противоречие, муку и боль памяти. Спасибо бабе Варе!

Благодаря ей, мы все как-то освоились всё же в чужом доме, но нас уже тяготило пребывание на чужой территории, и мы вскоре купили билеты на обратную дорогу.

Уезжали ранним-ранним утром, только начинало светать. Я глянул на улицу и поразился предрассветной картине, сельской красоте. Она запала мне в душу и по возвращении домой стала толчком к написанию стихотворения. Показываю его вам:

 

Предотъездная грусть,

предрассветная мгла. 

Не колышется куст.

Ночь тиха и светла. 

Звёзды вспыхнули так

и такая луна,

что тропинка сквозь мрак

до колодца видна.

Я уеду сейчас

и запомню точь-в-точь

этот сумрачный час,

эту звёздную ночь.

 

Удивительное дело - поэзия! Сколько лет прошло, а ощущение того утра в стихе до сих пор живо, запечатлённое тогда греет душу и сегодня. Вот за что стоит и надо любить искусство! Оно наш пульс, наша жизнь, наша радость, вневременная, всегдашняя. И за это же поэзию не любят наши враги и подменяют её сегодня чем угодно (рэпом и прочей, мягко говоря, отсебятиной), лишь бы отвадить нас от настоящего искусства. И наша задача - не поддаться, устоять, уберечь своё, наше. Помните, радейте об этом.

В одну из прогулок за пределы села мы набрели на заброшенный хутор. Зрелище было не из приятных и очень грустным. Вокруг хутора цвела в большом количестве гречиха на колхозных полях, единоличник не захотел вступить в колхоз - и вот что у него из этого вышло: крах, запустение. Не справился в одиночку - и либо уехал, либо отдал, как говорится, богу душу. То и другое не самая лучшая развязка. Из жалости или сожаления к нему родились на свет стихи:

 

То ль вечер, то ль утро.

Ни птиц, ни людей.

Заброшенный хутор

средь белых полей.

 

От края до края

гречиха в цвету.

Как пасека рая.

Как грёзы в аду.

 

Тропинка с просёлка.

Дырявый плетень.

Повыбила стекла

война ли, метель.

 

Остались от дома

четыре стены

да кучка соломы -

как символ вины.

 

Дождь, ветер и время

не тронули лишь

траву, да деревья,

да мёртвую тишь.

 

Всё вроде бы очень плохо. Но надежда всё же оставлена. Так и должно быть в высоком искусстве. Оно лечит, врачует раны. Особенно раны души, что здесь явно имеет место.

И вот прошло тридцать лет! И мы стали врагами - Россия и Украина. Жена шурина в первые же дни Специальной военной операции прислала письмо с проклятиями нам и Российской Федерации. С шурином она развелась ещё раньше, почти сразу после той нашей поездки туда, найдя вскоре более выгодную партию, причём из своих, из украинцев. И, видимо, правильно сделала: иначе ей было бы трудно выбрать ту или иную сторону, тем более что её родные дети - сын и дочь - уехали с Украины в Германию, едва только началась заваруха, и продолжают жить там, хотя опасность для их области и района давно миновала.

Тамошний антураж очень мне пригодился для написания пьесы о СВО «Отец и сын». Спустя 30 (!) лет я легко представил себе место действия, местных жителей, включая лютых бандеровцев, о ком узнал в ту поездку от бабы Вари. Словом, даже ради пьесы стоило туда поехать. А я к тому же написал целых пять (!) стихотворений об Украине, по причине чего назвал цикл украинским. Всё в жизни делается не зря!

 

ЛИТИНСТИТУТ

В 1994-м году я поступил в Литературный институт имени Горького - единственный вуз, где обучали профессии писателя. Сейчас развелось множество его подобий, всевозможные курсы, даже в так называемой Высшей школе экономики - и то преподают писательские дисциплины. Цель, конечно же, другая - для привлечения непрофильной категории студентов и взятие с неё такого же бабла, как с остальных.

Экономики в РФ нет с ельцинских времён, а вуз, специализирующийся на ней как учебном предмете, существует - и плодит год от года новые филиалы, а также тысячи и тысячи новых и никому не нужных выпускников. При этом воз, как говорится, и ныне там: как не было никаких экономических успехов у страны, так и не предвидится даже в отдалённом будущем. Профанация продолжается. В том числе - при подготовке якобы писателей, будь то сценаристы или литературные критики.

Впрочем, теперешний Литинститут тоже уже не писательский вуз, а околописательский, окололитературный, коммерческий. Его ректор, например, читает на полном серьёзе спецкурс: как продать свою книгу. Вероятно, делится личным успешным опытом: писать так и не научился, а премии получать за свою писанину наловчился уже давно - многажды лауреат разных междусобойчиков. Ну да оставим его в покое, сделав оговорку: студентов жаль, жалко погубленного легендарного вуза!

Я успел застать Литинститут ещё в том виде, в каком он задумывался и служил на благо писателям в советское время. Впрочем, ректором уже посадили писателя-середнячка С.Н. Есина, успевшего прославиться своей экранизированной повестушкой «Имитатор», пародирующей полуграмотного говоруна Горбачёва. И он взял на себя грех - перевёл вуз из подчинения Министерству культуры в подведомственность Минобразу, т.е. упразднил главную - творческую - составляющую. Институт стал академическим - для общеобразовательной подготовки студентов. Обучение писательству стало вторичным и отошло на задний план.

Для того Есина и посадили в кресло ректора? Несмотря на то, что он предпочитал девушкам мальчиков - иначе говоря, имел сексуальные отклонения, по причине чего не создал ни одного стоящего художественного произведения.

Ещё он прославился тем, что сдал институтскую столовую в аренду ночному клубу, а потом и вовсе продал заведение ему. Теперь там Козлов дует в свой сакс, а студенты ходят голодные.

Я успел постоловаться там! Не могу сказать, что было вкусно, как в хорошем ресторане, но для столовой - более, чем сносно, а главное - нас кормили бесплатно, как при социализме, в СССР. Проживание в общежитии тоже не предполагало оплаты, равно как и само обучение. Словом, остатки коммунизма распространились на меня и мой курс полностью.

Справедливости ради, стоит отметить - помимо этого - один большой плюс в пользу Есина: он неутомимо вёл свой политико-социологический дневник ректора на протяжении всех лет пребывания на руководящем посту. Будучи человеком въедливым и неглупым, Сергей Николаевич очень метко запечатлел те годы - так, что по дневникам можно изучать историю страны.

Недавно в связи с этим в Лите разразился скандал: теперешний ректор выкинул весь огромный тираж дневников на помойку. Вероятно, Есину выдали много экземпляров в счёт гонорара, и он не смог реализовать их.

Новая метла всегда метёт по-новому. Эта выметает всё подчистую. Вплоть до учебных программ и преподавателей с заменой их на некие жалкие подобия тех специалистов, которые вели здесь обучение раньше.

Сказанное - лишь предисловие. Само повествование будет ниже, разбитое на главы.

 

ТВОРЧЕСКИЙ КОНКУРС

Чтобы пройти его непременно, я сильно соригинальничал: помимо большой подборки стихотворений, отправил сопроводительное письмо... в стихах. Начиналось оно так:

 

Хотите знать, зачем стучусь я в ваши двери

и ведаю ли, что вошедшим суждено?

Прохожий человек - я чувствую и верю:

здесь обретают то, что я ищу давно...

 

Дальше было ещё лучше, с переходом к чистой поэзии, без привязки к Литинституту.

Тем не менее послание моё ни на кого не подействовало. Стихи тоже. Единственное исключение составил Владимир Цыбин, поэт-почвенник, увидевший во мне своего собрата, продолжателя традиций бессмертной русской литературы.

По его признанию, от меня и всех моих одногруппников отказались все остальные преподаватели, набиравшие себе группу в том же году. Откуда он узнал? Во все годы он следовал своему принципу: набирал себе студентов последним, из сладких остатков, когда свой выбор осуществили уже все его коллеги. Объяснял он это так: большинству нужны готовые писатели - чтобы не требовалось их чему-то учить.

Причина, вероятно, в том, что научить-то они как раз-таки и не умели. Он же выбирал необработанные камни, в которых видно было их скрытое достоинство - способность воссиять. Проще говоря, для него критерием было наличие таланта. Всё остальное являлось делом времени, обучения, воспитания.

К слову сказать, наша группа оказалась самой талантливой во всей параллели, включая прозаиков и критиков. Значит, метод Цыбина сработал на все 100 процентов.

 

СОБЕСЕДОВАНИЕ

Все вступительные экзамены я сдал на «отлично». На собеседовании требовалось показать какое-то своё произведение. Я прочитал нижеследующее стихотворение:

 

Жаль красоты непуганой, невинной -

недолог век невинной красоты -

беспомощной, доверчивой, наивной,

стыдящейся своей же чистоты.

 

Недолго ей такою оставаться -

порочный мир испачкает её

и станет ею скучно забавляться,

как куклой забавляется дитё.

 

Жаль эту девушку, томимую любовью,

боящуюся, ждущую любви:

она юна и незнакома с болью,

что вечно движет миром и людьми.

 

Жаль этих губ, не знавших поцелуя,

жаль этих глаз, не ведавших тоски.

А девушка...  завидуя, ревнуя,

торопит время, сердцу вопреки.

 

Стихотворение вызвало у комиссии радость и восторг. Я видел это по глазам. Даже сдержанный всегда Есин - и то не удержался от похвалы и одобрения. Вслед за ним заговорили другие. Их восхитил мой классический подход к созданию произведения и как итог его классический уровень. Сказано это было иными словами. Но смысл был такой. Преподаватели были рады, что в институт поступил столь талантливый стихотворец, к тому же наследующий традициям великих предшественников.

Забегая вперёд, скажу: я оправдал их надежды. К концу института у меня накопились достойные стихи на целый сборник, который я тогда и выпустил, назвав его не совсем удачно «Пушкинский возраст». Мне было на тот момент 37 лет. Это и подтолкнуло меня к такому названию, для которого я даже сочинил одноимённое стихотворение.

Проза и драматургия не вошли в него. Ведь я учился в семинаре поэзии. Хотя параллельно писал рассказы и пьесы.

 

НАШ КУРС

Мы все как-то очень быстро сдружились. И поэты, и прозаики, и переводчики, и драматурги. Ученики разных преподавателей. Вероятно, сказалось то, что мы были заочники. Учёба была нам в удовольствие - не то, что студентам-дневникам, кто отрабатывали своё звание ежедневно в течении всего учебного года. Мы же бывали в Москве лишь по месяцу два раза в год - и новые встречи необыкновенно радовали нас, как и само пребывание в столице, ведь почти все мы приезжали на учёбу из глубинки. Москвичей среди нас были считанные единицы. Вероятно, потому, что жители Москвы преспокойненько могли учиться на дневном отделении.

Особенно плотно общались между собой те из нас, кто проживали в общежитии. Чуть ли не каждый день по вечерам мы собирались у кого-нибудь в комнате большой компанией и очень полезно проводили время. Тут был и обмен опытом, и простое общение за чаем или алкоголем, и прикосновение к настоящему искусству. Кто-то читал что-то из классиков, кто-то демонстрировал свой шедевр, настоящий или мнимый.

Татьяна Набатникова в своё время сказала: «Мы окончили не столько Литинститут, сколько общежитие Литинститута. И ещё неизвестно, что дало нам больше для нашей профессии». Абсолютно точные и справедливые слова! Её ноу-хау. И наше тоже.

В первые дни меня таскали девчонки из комнаты в комнату и заставляли читать одно моё любовное стихотворение, о котором прошёл громкий слух по общежитию. Кто-то относит эти стихи к эротической поэзии. Я числю стих выше. Меж тем в нём действительно есть «картинки». Но это не «клубничка». Это настоящее, высокое искусство!

Однако по понятным причинам я никогда не печатал данное стихотворение ни в газетах, ни в журналах, ни даже на Сайте высокой литературы. Это было бы, наверное, намного «смелее», чем поступил Бунин, опубликовав свои «Тёмные аллеи», произведшие настоящий фурор и до сих пор шокирующие некоторых дам и джентльменов своим неприкрытым откровением.

Итак, вашему вниманию предлагается стихотворение, которое никогда прежде не было где-либо опубликовано. Сегодня и здесь его дебют, его премьера. Читайте! Удивляясь. Поражаясь. Восхищаясь.

 

Вот страсть обожгла нас на ложе любви -

и мы отдаёмся порыву.

Целую то губы, то груди твои,

то вдруг прикасаюсь к обрыву -

 

к обрыву меж бёдер, которые ты,

раскинула как для распятья.

Я пьян от твоей красоты, наготы.

Ты мне раскрываешь объятья.

 

Ты вся извиваешься телом, как рожь,

когда её ветер колышет.

К тебе от меня перекинулась дрожь:

- Не бойся! Никто не услышит.

 

Ты выгнулась аж, застонав в тишине,

всем телом своим содрогаясь.

И мечутся руки, как птицы в огне

о кожу спины обжигаясь.

 

Теперь уж не ветер - о, нет! - ураган

бушует на нашей постели...

Вот он обессилел... Под нами диван,

 а кажется: это - качели.

 

- Пушкин смог описать даже половой акт! - восхищаются некоторые литературоведы. «А я чем хуже?»- сказал я и тоже позволил себе необычайную смелость. И мне удалось, у меня получилось! Если же говорить совершенно серьёзно, то взять такую планку, пожалуй, и смогли-то только двое - Пушкин и Бунин. Я - скажу нескромно - третий в этом непобедимом ряду.

Кто-то, поразмыслив какое-то время, вспомнит Лимонова. Увы, нет! Писающая ему на руки его возлюбленная в салоне троллейбуса - это выверт, вызов, провокация, но не поэзия, не искусство. И даже его «Мазерс дей» во славу мамы и обаятельной негритянской проститутки не дотягивает в плане любовной лирики до нужной высоты. Собственно, и не тянется к ней. Там речь не об этом. Там что-то другое. Оно - да - рядом, но мимо. Там - да - всё чисто, несмотря на грязь. Но не прямо, а косвенно. Словом, недолёт, недожим, недобор. Либо перелёт.

Я сам люблю Эдуарда Лимонова, но не прощаю ему сознательную или безотчётную подрывную деятельность - использование нецензурной лексики в серьёзных и значительных его произведениях. Без матерщины они были бы выше, сильнее, весомее. А так - дурной пример для подражания, спровоцировавший бесчисленное количество эпигонов и моду на мат.

Аналогичный эффект произвело это же стихотворение на Светлану Хвостенко, известную в своё время уфимскую поэтессу, ныне, увы, покойную. Она носилось с ним из комнаты в комнату в редакции газеты «Ленинец», где тогда работала, показывая стих сослуживцам, потрясённая, поражённая неслыханным, невиданным ею прежде. Однако через неделю её пыл угас - и она заявила, что моя стихотворная подборка напечатана не будет. Даже без этого стихотворения.

Я был удивлён не меньше, чем она вначале. Но не стал спорить, продавливать публикацию. На этом наша дружба-знакомство закончилась, едва начавшись. Поэт Н. Антонов для неё почему-то резко перестал существовать. Вскоре она переехала в Питер - и её следы для меня затерялись.

Кто-то скажет: нашёл чем гордиться - эротикой! Во-первых, было уже сказано, что это не совсем она и даже совсем не она, а высокая поэзия. Во-вторых, рассказал я про данный стих в контексте происходившего в Лите, точнее - в его общаге на наших литературных вечерах. В-третьих, успехом пользовалась и моя проза, и драматургия. Просто я ещё не успел обмолвиться о них. К тому же речь покамест шла и идёт о поэзии.

Попробуйте написать небанальное стихотворение о Москве. Я сомневаюсь, что у вас получится. Потому что такая задача сегодня почти не осуществима. Слишком много уже написано другими поэтами, нашими предшественниками. Любая попытка чревата повтором, вторичностью. Но я смог! Мне доверили. Я оказался достоин столь значительной высоты. У меня написано о Москве ново, свежо. Хоть и традиционно. Но таков мой творческий метод - идти от классики к классике. К новой. Современной.

Однако давайте-ка прочтём само стихотворение.

 

Вот опять я в Москве... Как давно, как давно я тут не был!

Сколько лет пронеслось, за собой не оставив следа?!

Всё, что было со мной, позабылось как горе и небыль.

Только Родина в сердце горит как огонь и звезда.

 

О, родная Москва! Мой оплот, мой приют и надежда.

Слёзы русской земли и отрада - для любящих глаз.

Ты во все времена и мудра, и тиха, и мятежна.

Лик твой невозмутим и спокоен твой сдержанный глас.

 

Поклонюсь я церквам, и часовням твоим, и соборам,

помолчу у могил послуживших тебе сыновей,

у Кремлевской стены постою я с потупленным взором

в одиноком раздумье о грустной судьбине твоей.

 

Встрепенётся душа от прилива и воли, и силы

для поступков и дел, для труда, для стихов и борьбы.

И опять я пойду по просторам печальной России,

по дороге любви, по дороге мечты и судьбы.

 

Стихотворение написано в годы учёбы в Литинституте, в каком-то промежутке между сессиями. Я всегда воспринимал Москву как столицу Родины - СССР. Теперь этого ощущения не стало. Из элитного города новые власти превратили Москву в кишлак или аул: так много в ней стало приезжих из Азии и с Кавказа. Советский супер-центр наук и искусств превращён в базар, в торговую площадь.

Я ничего не имею против какой бы то ни было национальности, но обидно за великий город: что было - что стало!  Ирреальный контраст! При этом ни науки, ни искусства в Москве не осталось: лишь жалкие их подобия, а то и полные антиподы. Впрочем, такова теперь и глубинная Россия. Везде всё пусто и мертво. Ка-пи-та-лизм!

Возвращаясь к Литинституту и его общежитию на улице Добролюбова, я должен признать: это были самые счастливые годы в моей жизни. Я находился в кругу единомышленников. Я занимался любимым делом - литературой. Я рос как писатель. Не будь Литинститута, я бы не научился видеть некоторые характерные для меня ошибки и не изжил бы их в своём творчестве. А это значит, что могли не родиться в дальнейшем те мои произведения, которыми теперь я вправе гордиться. На полном основании. По причине их безупречности, качества.

Среди сегодняшних топовых писателей почти нет ни одного человека, кто окончил бы Литинститут. Поэтому у них всё так плохо в их текстах. Поляков слаб на уровне идеи и в мотивациях. Прилепин не владеет словом: словно переводит с родного языка на русский - коряво и косноязычно. У Акунина все персонажи фальшивые - с искусственной, надуманной психологией. У Водолазкина сдвинуты понятия морали и нравственности. Пелевин не доучился, ушёл с первого курса, так и не поняв, что такое настоящая литература, поэтому все его книги - не больше, чем чтиво. Список можно продолжить. Но, полагаю, достаточно.

При этом среди пишущих можно услышать мнение, что Литинститут не нужен, что он портит талант, авторскую манеру. Абсолютная неправда! Любой талант, как драгоценный камень, нуждается в огранке. Хороший пример - Николай Рубцов. Без Литинститута он так бы и остался на уровне своей флотской поэзии. А так вологжанин поднялся до вершин классики, став одним из столпов.

Так что, начинающие и молодые писатели, вам желательно пройти школу Литинститута. Если повезёт с мастером, вы всё равно возьмёте все 100 процентов знаний и умений. Ректор со своим спецкурсом не слишком помешает вам.

 

НАША КОМПАНИЯ

Лично мне немного помешало другое - ближний круг, тамошнее моё окружение. Я мог взять от учёбы и Москвы больше. Наши посиделки частенько заканчивались под утро - и мы приходили на занятия очень часто к обеду ближе. Вечером можно было пойти в кино или театр, а мы всей компанией почти всегда отправлялись в общежитие. Не хотелось пропускать наши застолья. Помимо интересного  общения они давали идеи для новых произведений, сюжеты. Я уже не говорю про заряд энергии и восхитительные эмоции.

Частично это описано у меня в рассказе «Не разделённая любовь» - та атмосфера праздника, которая присутствовала у нас в общежитии, в нашей комнате. И героиня рассказа Катя тоже взята оттуда, из моего ближайшего окружения. Она здорово играла на гитаре и замечательно пела. Особенно хорош у неё был очень популярный тогда «Романс для Анны» Геннадия Жукова. Мы просили исполнить его снова и снова. Она многократно превосходила автора-исполнителя - и голосом, и гитарным сопровождением. Ещё она была хороша собой. И парни ходили возле неё кругами, пытаясь понравиться, привлечь к себе её внимание. Однако Катя была весьма избирательна, приближала к себе немногих.

Приведу фрагмент из рассказа:

«В мужской же компании, как сейчас в комнате Коли, ей оказывался ещё и дополнительный почёт. Катюха была отлично сложена, а большие зелёные глаза, всегда распахнутые миру, и рыжие волосы, ниспадающие до плеч, делали её вовсе неотразимой. Парни благоговели перед ней, становились героями, негодяями - лишь добиться её внимания любой доступной ценой».

Видите, я всё правильно помню!

Коля - Николай Толстиков, пишущий поп из Вологды. Пишет он и сейчас. В основном - зарисовки из своей церковной жизни, т.е. о себе и своей пастве.

Мы с ним тесно дружили. В нашей компании он задавал тон. Все благоговели перед его саном и внушительной внешностью богатыря с густой бородой. Он послужил для рассказа прообразом одного из главных действующих лиц. Я сохранил его имя для большей убедительности персонажа. И вся эта история произошла однажды с нами. Естественно, немного в другом виде. Ведь житейская правда практически всегда нуждается в некоторой корректировке. Хотя бы для того, чтобы не торчал быт. Искусство не терпит бытовщины.

И рассказ получился! Быт преодолён. Это видно, например, по такому фрагменту: «Переведи меня через майдан», - пела Катюха песню слепого лирника, и каждый из парней представлял себе эту картину по-своему и вместе с тем одинаково: площадь, а на ней неведомая и красивая она - такая, какой хочется не только подать руку, чтобы идти бок о бок с нею, но и отдать ей душу и сердце.

Или вот ещё подходящая цитата: «Образ площади, наводнённой людьми, образ девушки, держащей парня за руку в этой сплошной толчее и круговерти заворожил всех четверых парней. И не было теперь между ними разницы: русский он или татарин, бывший тяжелоатлет или человек, никогда не имевший ничего общего со спортом, молчун или задира, любитель женщин или вина либо пива. Всех уравняла музыка, добралась до дна души, всколыхнула её и успокоила. Обволокла сердце, обострила ум и память, внушила то, что невозможно внушить обычными человеческими средствами. Такова сила песни и магия музыки».

Прочтите рассказ целиком. Я показал вам лишь некоторые поэтичные места. В нём есть и всё остальное: динамика, конфликт, сюжетные повороты и впечатляющая развязка.

Вы видите, сама жизнь даёт идеи для произведений. Надо просто не пройти мимо, когда вам будет дан знак. Так, например, я не прошёл мимо одного довольно значительного стихотворения, посвятив его Николая Толстикову, находясь в большой дружбе с ним. Потом наши дороги разошлись. После предательства с его стороны. Но это потом.

 

Выпьем, друг, по бокалу шампанского.

Ничего, что изрядно я пьян.

Это всё от романса цыганского.

Так давно я не слышал цыган.

 

Эта дрожь, эта жалоба в голосе,

этот смех и неведомый страх.

Эти плечи цыганок и волосы,

отблеск моря ночного в глазах.

 

Ну а скрипка, а скрипка что делала?!

Мне казалось: вот-вот я умру -

и она отпускала, несмелая,

душу, сердце, как лист на ветру,

 

и опять принималась за старое

и терзала, терзала меня.

И опять тот же голос с гитарою

пели вместе, дрожа и звеня.

 

И хотел, и хотел одного я,

чтоб прервался, чтоб длился романс;

мне хотелось любви и покоя,

а сейчас, а сейчас, а сейчас

 

я совсем ничего не желаю.

Ты мне больше не наливай.

Я отправлюсь к отцу Николаю.

- Исповедуй, отец Николай!

 

Он долго и радостно хохотал, прочитав эти стихи. Толстиков вообще смешлив и громогласен, как все попы, наверное. Стихотворение ему понравилось. Особенно - концовка: приглашение к исповеди. Здесь она имеет, конечно же, переносное значение. Но можно понимать её и буквально. Музыка так подействовала на человека, что ему хочется раскрыть свою душу, выплакать её, освободить от того, что в ней накопилось хорошего и плохого. Поэтому церковная исповедь тут не подойдёт, тем более что производится она формально. А тут всё близко к крику души. Перечитайте стихотворение под этим углом, и вы поймёте мой авторский замысел полнее, точнее.

Драматизм - отличительная черта всех моих произведений. И в поэзии, и в прозе, и в драматургии. Конфликт - движущая сила. Без него не может быть настоящего искусства.

Николай Толстиков почувствовал это, но не осознал. Он вообще был туговат на тонкие вещи. И шутил применительно к себе: поп - толоконный лоб. И смеялся при этом громко и добродушно. Он так и не смог взлететь, оторваться от земли. Несмотря на ежедневные молитвы. Воцерковлённость, вероятно, не помогает, а мешает творчеству человека.

Для доказательства у меня есть и другие аналогичные примеры. С оглядкой на боженьку, будь то Христос или Аллах, невозможно создать великое.

Неслучайно Пушкина подозревали в атеизме. Царям нужны послушные рабы, бьющие поклоны по десять раз на дню. Не с того ли сегодня новые церкви строятся так, как растут грибы: чуть ли не друг на друге? Настолько их много, хотя они не полезны, вредны! Но я отвлёкся.

Покажу вам ещё одно стихотворение того периода. Оно называется «Романс цыганки». Вы заметили общность тем, созвучие нескольких стихотворений подряд, их перекличку? Тут нет ничего удивительного. Стихи часто приходят целым циклом. Здесь как раз такой случай.

 

Посмотри скорей

ты в глаза мои.

Видишь, сколько в них

страсти и  любви?

 

Что же ты стоишь?

Обними меня.

Хватит на двоих

нам с тобой огня.

 

Что ж ты смотришь так?

Что же медлишь ты?

Ну и что ж, что я

редкой красоты!

 

Ну и что ж, что я

опьянела вдруг.

Не жалей меня,

мой случайный друг.

 

Мне себя не жаль.

Не жалей и ты.

Отлегла печаль

и смешны мечты.

 

Что же ты стоишь?

Что же смотришь так?

Это всё пройдёт.

Это всё пустяк.

 

Цыганка, желающая найти себе утешение в случайном госте, вдруг видит, что он сам нуждается в этом, и пытается, будучи благородной, утешить его.

Красивый сюжет? Очень! И романс как хорош! Видите? Слышите? Я, так, буквально представляю себе небольшой кабачок, где поёт на потребу публике цыганка. И как появляется новый слушатель, и как она вся изменяется, завидев его. И как происходит их мысленный диалог, и какая наступает развязка:

 

Это всё пройдёт.

Это всё пустяк.

 

В нашей компании всегда был желанным гостем Андрей. Я не запомнил его фамилию. Он учился на дневном отделении, жил в общаге. И наши девчонки частенько приводили его к нам. Он тоже играл на гитаре и пел. Так, к примеру, упомянутый выше «Романс для Анны» он делал один в один как у автора: тот же тембр голоса, та же интонация, те же акценты. Я посвятил ему стихотворение:

 

Ещё, Андрей, пожалуйста, сыграй

и спой ещё - и тоже из Есенина -

про мать-старушку и про отчий край.

Меня тоска измучила осенняя.

 

Пускай гитара за сердце возьмёт

и звоном струн мне за душу заденет.

Пускай из памяти мучительно всплывёт

знакомое с младенчества виденье.

 

Не бойся, друг! Я эту боль стерплю,

не закричу от этой боли адской.

Её я пением, быть может, притуплю

под голос твой рыдающий, цыганский.

 

А если вдруг увидишь ты слезу

в моих глазах, то ты прости мне, милый,

что плачу я об осени в лесу,

о матери, о родине любимой.

 

Бог мой! Прочитал стихотворение - и чуть не заплакал. Оно было написано уже после того, как не стало моей мамы, умершей от болевого шока после операции из-за недосмотра медперсонала в палате реанимации. Ей было всего 68 лет. Могла бы ещё жить и жить. Она была более, чем замечательным человеком. И бог, которого в действительности никогда не было и не будет, не спас её.

Если что-то такое и есть на свете, то это  вселенский разум, высшие силы, чуждые какой бы то ни было религии, ибо они подразумевают свободу, а не преклонение, не раболепство.

Но я вернусь к стихам. Писатель должен уметь всё - в том числе понимать музыку. Видите, мне это удаётся - как в поэзии, так и в прозе, что я непроизвольно продемонстрировал, цитируя рассказ. Здесь обращу ваше внимание на поэтические строчки:

 

Пускай гитара за сердце возьмёт

и звоном струн мне за душу заденет.

 

И второе двустишие:

 

Её я пением, быть может, притуплю

под голос твой рыдающий, цыганский.

 

Видно, что автор знает, понимает природу музыки и в частности пения. Хвала ему, а прежде исполнителю песни! Исполнить так, чтобы захотелось слушателям подпеть - верный признак подлинного искусства, профессионального мастерства. И Андрей был профессионалом, что более чем удивительно, потому что у него не было... одной руки. Он играл единственной рукой, положив гитару грифом на колени, извлекая звук большим пальцем и зажимая струны на ладах для образования аккорда остальными пальцами.

Это было чудо какое-то! Сродни волшебству.

У меня тогда же возникло жгучее желание написать рассказ «Однорукий музыкант». Но произведение до сих пор не создано, хотя с тех самых времён стоит в моих творческих планах. Причина мне непонятна. Чего-то недостаёт для сюжета, либо что-то другое стопорит задумку. Хотелось бы мне разобраться в этом и написать. Андрей достоин и большего, нежели воплощение образа в произведении!

Некоторые рассказы я написал, что называется сходу, некоторые - в несколько приёмов. К последним относятся «Станция Сим» и Теплоход «Джамбул». «Вениамин» создан спустя три десятилетия после возникновения идеи. Когда же сложится «Однорукий музыкант»? Хотелось бы, чтобы поскорее.

 

СЕМИНАРЫ

Главная форма обучения в Литинституте - творческий семинар. Тебя заслушивает мастер в присутствии всех одногруппников. Последние критикуют твои произведения, указывают на недостатки, отмечают достоинства. В последнюю очередь высказывается руководитель семинара - мастер.

Иногда обсуждение проходит гладко, иногда остро и болезненно. Это зависит от состава присутствующих и качества обсуждаемых произведений. Если мастер создаёт добродушную атмосферу, то всё обычно проходит мирно и спокойно. В противном случае может возникнуть спор и даже ссора.

Но это всё мелочи - по сравнению с тем, какая существует крайность.

Обсуждение на семинаре или разбор вашего произведения в комнате общежития может помешать вам и даже сломать вас, если вы не будете готовы к атаке на вашу персону. Подобная опасность существует в любом ЛИТО или литературном кружке. НЕ ВСЕГДА И НЕ ВСЕМУ ВЕРЬТЕ! В литературе по-настоящему разбираются считанные единицы, даже среди студентов и преподавателей Литинститута. В то же время всякий, кто научился в школе читать, полагает, что он большой литературный спец. Ведь легко анализировать текст на уровне «нравится - не нравится», что является на их взгляд подтверждением их компетентности. 

В годы учёбы в Литинституте я не знал об этой подлости и существенно пострадал из-за неё, усомнившись на некоторое время в своих способностях и перестав создавать свойственные мне произведения - отвечающие моему творческому методу - после того, как его подвергли неоправданной и жёсткой критике. К счастью, «затмение» продолжалось недолго - и я смог вернуться к себе, найти, что называется, себя по собственным следам.

Вы должны выработать правильные критерии для оценки своего ли, чужого творчества и железно следовать им. При этом надо обязательно знать себе красную цену - не завышать и не занижать её. Тогда вы будете неуязвимы для всех критических стрел.

Я сам сделал такое открытие. И с тех пор принадлежу ему. Оно не даёт мне сбиться с верного пути, впасть в зазнайство или, наоборот, в уныние из-за ложных причин.

Мастер периодически давал нам задание - написать стихи на ту или иную тему либо по какому-то случаю. Не все и не всегда выполняли задание. Зато всякий раз находились охотники покритиковать других. Однажды я попал под такой обстрел. Но Владимир Дмитриевич Цыбин остановил злопыхателей, похвалил моё стихотворение, назвав его настоящим произведением искусства, а не попыткой самовыражения, не пустозвонством. Оно называется «Сон». Вот его текст:

 

То зима или лето

и какой это год?

В бликах лунного света

вижу звёзд хоровод.

 

Вот они угасают,

вот лучатся опять -

словно бы утешают -

я боюсь засыпать.

 

Как глаза я закрою

и исчезнут круги,

не кровать подо мною -

лавка бабы Яги.

 

Вот опять та же печка,

тот же кот в полутьме.

И забилось сердечко.

Страшно, боязно мне.

 

Закачалась избушка

на куриной ноге.

И упала подушка.

Я кричу в темноте.

 

Только - мама не слышит,

зажигая свечу.

Сын её просто дышит -

я беззвучно кричу.

 

Я кричу безголосо,

а Яга уже тут:

бородавка у носа,

зубы страшно жуют.

 

И я вдруг понимаю,

что не явь это, сон

про Ягу и про маму.

Скоро кончится он.

 

Не страшна баба Ёшка

мне нисколько теперь:

пусть заглянет в окошко,

пусть влетит через дверь...

 

А на утро подушка,

как всегда, в головах.

Ни Яги, ни избушки,

только мама в дверях.

 

Я не чувствую сердца.

Я ребенок пока...

Где ты, милое детство?

Где ты, баба Яга?

 

В стихотворении описан детский страх перед бабой Ягой, одна из разновидностей страха у ребёнка. Он преодолён самим ребёнком - через осознание того, что происходящее всего лишь сон. Маме даже не пришлось его успокаивать, утешать. Это была бы простая психологическая зарисовка, если бы не присутствие мамы и отсыл к детству в самом конце в качестве обобщения:

 

Где ты, милое детство?

Где ты, баба Яга?

 

И эта добавка делает стихотворение полноформатным, существенным и сущим, заслуживающим внимания как у простого читателя, так и у специалиста по литературе. Потому, что поэтическое открытие состоялось, оно прокидывает мостик к каждому человеку, к каждому чувствующему сердцу, к каждой думающей голове. Так работает поэзия мысли. За что её любил и единственно признавал Александр Сергеевич Пушкин.

Я следовал и следую за ним всегда, к чему призываю и вас. Но будьте готовы к выпаду со стороны модернистов против вашего метода. Мы, реалисты, для них как красная тряпка для быка. Они для нас как пример того, как не надо писать. Впрочем, это тема для отдельного разговора.

 

ТО ВРЕМЯ

Шли 1990-е годы. Москва была пустынна. Люди побаивались выходить на улицу. Особенно - поздним вечером. Процветал бандитизм и рэкетирство с нешуточными разборками между группировками. Запросто можно было попасть под перестрелку или оказаться рядом со взрывом автомобиля. Тьфу, тьфу от сглаза, при нас, на наших глазах такого не случилось ни разу. «Прелести» дикого капитализма, к счастью, не затронули нас.

Частично то время передаёт вот это моё стихотворение:

 

Ночь. Москва. Телеграф. Тишина.

Никого. Только, я как в угаре,

жду, когда на звонок мой ответит она.

И далёк же тот город уральский!

 

Голос в трубке услышу - и сразу пойму,

каково без меня ей живётся;

точно так же, наверно, как мне одному -

это в песне разлукой зовётся.

 

Что-то долго звонит в тишине телефон.

Неужели так сладко ей спится?

Заглянуть бы на миг в её девичий сон.

Я хочу ей сегодня присниться.

 

Хоть во сне пусть увидит сегодня меня:

память девичья ведь не мужская.

Я хожу сам не свой со вчерашнего дня.

Тут ещё эта ночь воровская!

 

Ни луны, ни звезды. Только ветер и темь.

Только злое безмолвие ночи.

Пощади меня, Бог. Я не я, я как тень.

Ни уйти, ни остаться нет мочи.

 

На многих предприятиях месяцами не выдавали зарплату. Людям не на что было жить. Нечего есть. Ужасное то было время и подлое.

Я знаю два случая, когда человека убили ни за что - думали, что в кармане есть какие-то деньги. Один снял 100 рублей в банкомате и не дошёл до дому - пырнули на выходе. Второй работал водителем в маршрутном такси. Касса была пустой, он только собирался выехать на смену. Грабитель не поверил и заколол мужчину заточкой и лишь после этого удостоверился в отсутствии денег.

Такой нам устроили капитализм!

Процветали рестораны, казино и прочие полукриминальные структуры. Вовремя и хорошо оплачивалась работа вышибалы. У меня в рассказе «Не разделённая любовь» фигурируют аж два представителя этой профессии: Фарит и Тимур, оба уголовные личности.

Страшное это время я более масштабно изобразил в рассказах «Медвежий калибр» и «Всегда в одной поре», а также в пьесе «Скорей бы рассвет».

В «Медвежьем калибре» человека убивает подельник, чтобы завладеть его деньгами, предварительно уговорив того взять большую сумму в долг - якобы для закупки крупной партии меди с целью её последующей перепродажи по более высокой цене.

«Всегда в одной поре» был и навсегда таким остался молодой мужчина, отец двух маленьких детей. Его убили рэкетиры и сбросили под лёд пруда. Тело лишь весной, в половодье, обнаружили рыбаки.

В пьесе «Скорей бы рассвет» главный герой киллер. Обманом он привозит к себе в загородный дом бывших своих одноклассников, чтобы свести с ними старые счёты. Но счастливый случай спасает их.

Я никогда не ставил себе целью живописать время. Эти произведения возникли сами собой по не зависящим от меня причинам. Что-то подтолкнуло, и я не смог устоять перед диктатом обстоятельств и силой вдохновения, если можно так сказать, пока задуманное не получило своего воплощения в виде того или иного произведения.

Кто-то назвал то время: лихие 1990-е. Слишком мягко сказано! Всё было гораздо серьёзнее и страшнее. Это было истребление населения. Ельцин даже запретил похоронный марш, потому что похороны происходили ежедневно и в больших количествах. От траурной музыки можно было сойти с ума или впасть в психоз.

За прошедшие годы всё сильно изменилось. Теперь прощаются в морге или крематории, человека даже не заносят к нему домой. А если принесут, то обколют его водкой вместо обычного для советского времени формалина, и покойник смердит. Неужто жалко для умершего копеечной жидкости?

Куда катится страна, мир?

 

ПЕРЕХОДНЫЙ ЭТАП

Летом 1999-го года я защитил диплом в Литинституте, и меня сразу пригласил к себе на работу главный редактор республиканской газеты «Истоки» Александр Павлович Филиппов. Я называю его по имени-отчеству по двум причинам. Во-первых, уважение к возрасту: он годился мне в отцы. Во-вторых, я очень признателен ему за то, что он выдернул меня из школы, так как педагогическая деятельность уже плохо совмещалась в моём случае с литературным творчеством. Одно стало мешать другому. Нужно было чем-то пожертвовать. Естественно, я сделал выбор в пользу литературы.

Несколько лет подряд я совмещал то и то, причём довольно успешно. Кое-кого это раздражало. Особенно - директрису школы, где я работал. Начались придирки и всё такое прочее.

В «Истоках» я много печатался и до перехода туда, т.е. будучи ещё внештатным корреспондентом. Писал в основном рецензии на спектакли, освещал различные мероприятия культуры: концерты, выставки. После перехода в штат мои обязанности примерно такими и остались. Мне не пришлось перестраиваться или переучиваться. Работа рецензента мне нравится до сих пор. Я не расстаюсь с нею и сейчас.

Опыт рецензента пригодился мне, к примеру, в рассказе «Не разделённая любовь» применительно к музыке: «Это было вступление, проигрыш. Парни притихли на местах, все четверо; Катюха восприняла молчание как одобрение и запела. По лицам, по глазам она видела, что первые же звуки её песни восхитили всех четверых. Парни, как по команде, замерли, ухом и душой улавливая слышимое и затаённое, что всегда присутствует в доподлинном произведении песенного искусства».

Или вот ещё цитата оттуда же: «Катюха давно заметила это чарующее воздействие её гитары на слушателей, и всё равно всякий раз поражалась вновь чудесному фокусу, который обезоруживал людей целиком и полностью, захватывая врасплох и не давая опомниться. Вот и сейчас она чувствовала свою власть над парнями. Факир и змея - ничто по сравнению с её не показным номером, с её естественным пением души, когда голос подчиняется не уму и даже не сердцу поющего, а чему-то свыше. За эту тайну и дар подсознательно и безотчётно любили в общаге красавицу и артистку».

Газета выходила раз в неделю. Поэтому штат был маленький. Кроме названных персон, был ещё ответственный секретарь Александр Кондратьев, совмещавший эту должность с работой выездного фотографа, а также наборщица текстов Зуля и главбух Рамзия. Вот и все штатные сотрудники!

Нет, забыл ещё корректора. Запамятовал её имя. Однажды она испортила своими излишними правками самый лучший мой материал - рецензию на выставку картин молодого в то время и очень перспективного художника Амира Мазитова, умело совмещающего в своём творчестве различные стили, включая абстракционизм, блистательно применённый им в полотне "Старик и дорога". Мне было до слёз обидно! А она так и не поняла, что изуродовала великолепную метафору и авторский стиль! В дальнейшем я контролировал её правки вплоть до передачи материала в печать.

Кстати, этот опыт мне очень пригодился. Я освоил типографские знаки и в дальнейшем мог сам работать не только литературным редактором, но и корректором. Приходилось в жизни делать и такое!

Что любопытно и где-то странно даже, Александр Павлович ни разу не предложил напечатать в нашей газете какое-нибудь моё художественное произведение. Хотя сам помещал часто свои стихи и ещё чаще очерки.

Я не обижался на него, так как меня охотно публиковали другие уфимские издания. 

Очерки, к слову сказать, были у него превосходные, а вот стихи иногда страдали шероховатостями. Сам он их, видимо, не замечал. Сделать ему замечание было с моей стороны не совсем этичным.

Надо, наверное, сказать, что А.П. Филиппов был членом Союза писателей, а я ещё нет, и у него постоянно выходили книги, преимущественно сборники стихотворений, поскольку он был прежде всего поэт, а уж потом очеркист.

Однажды он замахнулся на жанр рассказа. В то время я уже перешёл от него на работу в журнал «Бельские просторы» зав. отделом прозы. И вот он принёс текст напрямую ко мне, благо наши редакции находились чуть не в соседних комнатах с длинным общим коридором. Я прочитал это прозаическое произведение, не имеющее отношения к прозе, - и призадумался: зачем Александр Павлович сочинил его? Чтоб получить гонорар? Денег у него и так хватало. Воплотил на бумаге чей-то сюжет? Но его даже житейской историей назвать нельзя. Смысл сводился к следующему. Мужик приревновал бабу и заманил соперника в лес, приготовив для него и замаскировав медвежью яму - с воткнутыми остриём вверх кольями на дне. Тот пришёл как на встречу с бабой и провалился туда.

Зачем надо было городить такой огород?

Соперники обычно разбираются на месте при помощи кулаков. Их испокон веку хватало для подобного выяснения отношений.

Через пару дней Александр Павлович снова пришёл ко мне - узнать результат. Я огорчил его. Он забрал текст и ушёл, ничего не сказав в ответ.

Через месяц это совершенно беспомощное произведение вышло напечатанным в журнале «Бельские просторы». Мой бывший шеф зашёл к журнальному главреду - и тот одобрил текст к публикации. То, что оба они не разбирались в жанре рассказа, очевидно. Почему же публикация состоялась? Мне до сих пор непонятно. Рука руку моет? Мне просто утёрли нос? Филиппов писал на спор и надо было его выиграть? Какая-то поклонница упросила его взяться за этот надуманный сюжет? Жаль, Александра Павловича нет в живых. Сейчас я бы осмелился узнать причину. Тем более что в этом обидного нет.

Маленький примечательный пустячок пришёл мне на память об Александре Андреевиче Кондратьеве. Он тоже был уже в возрасте, поэтому я обращался к нему по имени вместе с отчеством. Однажды летом он сказал примерно такую фразу: «У меня на даче гибнет урожай, вишни как перезревшие девки того гляди полопаются без надобности». И предложил облегчить их участь посильным сбором. В один из ближайших дней мы и поехали к нему. Я набрал большое ведро спелой-преспелой вишни. Моим детям - обеим дочерям - ягода пришлась по вкусу: наелись от души. Жена сварила варенье на зиму из вишни без косточек. Форменное объеденье! Гости трескали за обе щеки!

Это всё бытовая сторона вопроса. Есть тут и поэтический аспект. Сравнение А.А.Кондратьева я применил в вышеупомянутом рассказе «Не разделённая любовь», естественно, трансформировав его, как того требовал замысел: «Достоинства песни не перекрывали достоинства исполнения, обаяния и красоты самой певицы: Катюха была в расцвете своей девичьей поры, когда ещё чуть-чуть - и ягода перезреет, лопнет, как это случается с налитыми соком плодами вишни. Но сейчас вишенки совершенны, прекрасны и свешиваются с кустов тяжёлыми рубиновыми гроздьями. Не любишь, не хочешь, и всё равно остановишься, подойдёшь, хотя бы для того чтобы полюбоваться; а полюбовавшись, невольно сорвёшь райский плод, само искушение; бросишь в рот, раздавишь зубами, и брызнет под языком сок знакомого и непередаваемого вкуса; и на мгновение захлебнёшься адским глотком чудесного эдемского напитка и обомлеешь от удовольствия и счастья». 

И ещё кусочек: «Примерно так, как на перезревающую вишню, смотрели парни в общаге на Катюху. Конечно, не на неё одну».

Интересно, узнал ли А.А.Кондратьев о том, как я переиначил, развив, его короткую фразу, сказанную в проброс и что из этого получилось? Скорее всего, нет. Он не интересовался моим творчеством, как и вообще литературой. Если я правильно помню, Кондратьев был прирождённый журналист и не проявлял интереса ни к чему, кроме журналистики.

Впрочем, однажды он очень сильно удивил меня. Как? Если бы не журналистика, заявил Александр Андреевич, то он бы стал... министром лесного хозяйства. Потому что любит природу, лес. Я так и обомлел от столь неожиданного демарша. Хотя спустя время перестал удивляться, услышав дважды и трижды нечто подобное от других внешне целеустремлённых людей.

Я к ним не отношусь. Я всегда знал свою цель. И шёл к ней с детства. Я стал писателем. Цель достигнута. В какой-то мере этому поспособствовала моя работа в «Истоках». Это был переходный этап.

P.S. Что касается художественной литературы, то, работая в «Истоках», я написал такие восхитительные вещи, как, например, стихотворение «Балет», рассказ «Станция Сим», пьеса «Я так тебя ждала». Кто ещё не читал, обязательно прочтите.

Особенно рекомендую последнее из них - драматическое - произведение. «Я так тебя ждала» во много раз превосходит пьесу Виктора Розова «Живые и мёртвые», по которой Михаил Калатозов снял свой знаменитый фильм «Летят журавли», ставший благодаря видеоряду победителем Каннского кинофестиваля. Мне удалось создать абсолютный шедевр, литературный хит на все времена! Сюжет подарила, как где-то я уже говорил, читательница «Истоков».

 

ПРОСТОР НЕ ДЛЯ ТЕХ

В 2001-ом году в журнале «Бельские просторы» освободилась должность заведующего отделом прозы. Её предложили мне. Я с удовольствием согласился. Мой тогдашний начальник А.П.Филиппов не стал препятствовать моему переходу, за что спасибо ему.

Работа была интересной - в том плане, что ко мне напрямую приходили прозаики и предлагали для печати свои произведения. Я охотно знакомился с ними. Достойные рекомендовал руководству.

Откровенно слабых работ практически не было. Однако главный редактор Валерий Андрианов и его зам Роберт Паль ходу им не давали. Всегда находили отговорку не печатать произведение.

Я не понимал причины. И часто удивлялся. Чему? Тому, что чуть ли не в каждом номере печаталась откровенно слабая проза. В большом жанре - повести и романе - фаворитами были Газим Шафиков и Михаил Чванов. Первый сочинял какие-то неправдоподобные истории, вероятно, о себе самом, завуалировав своё геройство, т.к. действие (как правило, вялотекущее) происходило в условиях современности.

Пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь конкретное из его текстов - не удаётся: чистый лист. Это как же надо было так писать, чтобы по прочтении в памяти ничего не оставалось? Зачем было переводить бумагу, тратить время? Чтобы получить гонорар? Этот меркантильный интерес понятен. Но не в нём же состоит призвание писателя? От его произведений должна быть польза людям, стране, человечеству. Если же таланта не хватает, то честнее - уступить место другому, не занимать журнальные страницы. Эх, Газим Газизович! Ваятель пустоты на языке прозы.

Что до Чванова, то он в то время придумывал новый вариант повести, подобной фильму «Два капитана» о поисках пропавшей экспедиции. Зачем ему это было нужно, не понимаю до сих пор. Изначально было ясно, что идея провальная, потому что не новая, вторичная. Но это не смущало директора музея Аксакова в Уфе, через который он наладил крепкие связи с московским журналом «Наш современник» и с московским же отделением Союза писателей России, залудив Аксаковские чтения.

Википедия говорит, что он не раз поднимался на вершины вулканов и даже искал пропавший при перелёте через Северный полюс самолёт Леваневского. Что из того?! Второй раз шедевр на таком же материале СОЗДАТЬ НЕВОЗМОЖНО. Неужели Михаил Андреевич не понимал этого? Впрочем, вполне вероятно! Ведь он окончил филфак, посчитав его достаточным для литературы. Пожалеем Народного писателя Башкирии! Написать столько неинтересных и бесполезных книг, как у него, что может быть грустнее для совестливого автора?

Но пожалеть надо и меня, причём в двойном размере: я редактировал многостраничные некачественные тексты обоих этих постоянных авторов «Бельских просторов», переписывая, переделывая их, исправляя чуть ли не каждое предложение, каждый оборот речи. Шафиков и Чванов ни разу не высказали недовольства - значит, были довольны моей редактурой.

Сегодня в Москве аналогично ведёт себя Прилепин: со спокойной душой отдаёт свои полуфабрикаты в издательство, потому что наперёд знает: редактора переделают, перепишут, если понадобится, от начала и до самого конца. Но какой ты, извини, писатель, если твои произведения на поверку создают другие?

Сходным образом паразитировал в своё время Солженицын. Отредактированные в «Новом мире» два рассказа - «Матрёнин двор» и «Случай на станции Кочетовка» - имеют право называться настоящим произведением искусства. Правда, чужого по итогу авторства. Всё остальное - не прошедшее редактирования - неудобоваримое чтиво, будь то протокольный «Один день Ивана Денисовича» или бесконечное «Красное колесо», задокументированное автором до дыр скучнее некуда. Такие тексты я называю мусором, по причине их бесполезности и даже вредности: дурной пример для подражания паразиту от литературы.

Кстати сказать, я не раз встречал мнение - и не где-нибудь, а в московской печати, что это нормально, когда автора, так сказать, редактируют, создавая качественное произведение, для чего его переписывают во всей местах, где это потребуется. Извините, покровители литпаразитов, писатель должен быть самодостаточным: редактура может распространяться лишь на опечатки и мелкие ошибки. Слог и замысел не подлежат переделке! Иначе что получается? То, что мы видим сегодня: толпы псевдописателей, многие из которых входят в так называемый топ. За них пишут литературные рабы, а они только лишь ставят своё имя и получают пропорционально ему незаслуженный гонорар.

Возьмём для примера Олега Роя. Человек, взявший себе пчелиный псевдоним, не имеет художественного вкуса, поэтому не может быть хорошим писателем. Априори! Я пытался читать его первый, с позволения сказать, роман. Абсолютно беспомощное выдумывание, вымучивание чего-то из ничего. А теперь лживая, как всегда, Википедия называет его автором 70 (!) романов. Он и один-то написать не смог! Откуда взялись остальные 69?! Я уже не говорю о том, что величайший романист Лев Толстой создал всего 3 стоящих романа и с десяток уважаемых повестей. Носит, ещё как носит рой пчёл сладенький мёд-медок в улей Олежки- пасечника! К гадалке не ходи. И без того видно.

Но вернёмся к журналу «Бельские просторы». Его упомянутый выше главный редактор во всём слушал своего упомянутого там же зама, потому что второй был начальником первого на предыдущем их месте работы - в Башкирском книжном издательстве. И эта подчинённость странным образом сохранилась. Впрочем, странно ли? Андрианов по жизни был трусом - его жена водила автомобиль, а он нет, довольствуясь пассажирским креслом. И что-либо напечатать без Роберта Паля он тоже трусил. Равно, как и отказывал в публикации также после совещания с бывшим своим шефом.

Помню, как разглагольствовал Паль с Андриановым насчёт Игоря Павловича Максимова, квалифицируя его писателем-натуралистом, не заслуживающим по этой причине внимания журнала. В то время, как это был совершенно блистательный прозаик, выдающийся писатель, специализирующийся - да - на рассказах о природе. Это я рекомендовал к печати новые его произведения, как того требовали мои обязанности зав. отделом прозы, на что они вдвоём и дали мне один совместный отлуп.

Зато «смело» вёл себя главред Андрианов со своими подчинёнными. Не со всеми, правда, а с теми из них, кого он записал в козлы отпущения. Сначала такую роль он отвёл Айдару Хусаинову и донимал его изо дня в день, из часа в час. 

После того, как Айдар не выдержал и уволился, Андрианов переключился на меня. Теперь я стал плох, и уже придирки ко мне кормили энергетического вампира.

По этой причине я бы тоже продержался недолго. Тем более что был слишком свободолюбив и даже своеволен. Но снова и снова предлагал к печати то или иное талантливое произведение, причём сразу, как только оно попадало ко мне. Пытался я, в частности, продавить тяготеющую к роману повесть Олега Рудковского «Фототерапия» - выдающееся произведение того времени и шедевр на все времена!

Зарубили. Не пустили. Так и продолжали главред с замом заполнять раздел прозы одними и теми же авторами, среди которых встречались, правда, и небездарные писатели. Юрий Кичаев, например. Какое-то время ему давали зелёный свет, но потом он впал в немилость и, по-моему, совсем бросил писать, как вышеупомянутый Рудковский. Кому стало лучше от этого? Хозяевам журнала и их креатуре. Но не литературе. Не настоящему искусству.

Валерий Андрианов окончил Литинститут. Поэтому должен был разбираться как в прозе, так и в поэзии. Но этого с ним не случилось почему-то. Он и собственные-то стихи мурыжил до такой степени, переделывая их ещё и ещё, что от них оставались одни рожки да ножки. Начинал за здравие и кончал за упокой. Это про него! Один в один!

Чтобы у вас не сложилось мнение: одни сволочи были в руководстве - упомяну второго зама Валерия Чарковского. Вот он обогащал журнал, делал его лучше! Каким образом? Предлагал новых авторов и даже сам переводил некоторых из них, зная весьма хорошо татарский язык. Причём переводил с подлинника, а не по подстрочнику, как это повелось давно и везде. Эти рассказы и повести были сущим украшением журнала, как и произведения некоторых других писателей, включая упомянутых выше Кичаева, Максимова.

Меня же «Бельские просторы» не печатали. Почему? Затрудняюсь ответить. Я публиковался в других изданиях. Поэтому? Я скромно не предлагал себя. И они нескромно не предлагали мне. Единственное исключение я сделал один-единственный раз: предложил для печати мою подборку стихотворений Николаю Грахову. Он заведовал отделом поэзии. Мы с ним сидели в одном общем для нас кабинете на двоих и почти приятельствовали. Он был намного старше меня и являлся своим человеком для главреда и его зама, поскольку пришёл на работу в журнал оттуда же, из Башкирского книжного издательства, где трудился простым редактором. Я думал: если он захочет, то продавит публикацию.

Не продавил. Не захотел? Или не дали продавить? Скорее второе, потому что Грахов внёс в подборку пару важных поправок. Значит, взвешивал материал, готовился к встрече с руководством. Что ж! За попытку спасибо, Николай Леонидович. Время рассудило, кто значит в литературе больше: я или они? Желаю вам спокойной старости с достатком и озарениями для литературы, для бардовских песен и стихов для детей, чем вы всегда радовали ваших поклонников.

Простите мне это лирическое отступление, дорогие читатели. Ситуация изменилась, когда Юрий Андрианов умер от постоянной боязни провала, ошибки, за которые его могли снять с должности, и главным редактором стал Юра Горюхин. Он почти сразу снял запрет на моё имя и вскоре напечатал целую подборку моих рассказов, за что я ему признателен по сей день. То был превосходный армейский цикл!

Зато Роберт Паль охотно печатал себя в «Бельских просторах» - не только свои посредственные стихи, но ещё и более бездарную прозу. При этом умудрялся... приворовывать. Республиканские писатели тянулись ко мне как к честному человеку и большому спецу в вопросах литературного мастерства. Иногда даже доверяли свои секреты. Так, один прозаик, кажется, из Чишмов рассказал мне, что Паль забраковал его роман, а потом мысли из этого произведения провёл в своей повести как собственные. Жалкий плагиатор! Даже стоящих мыслей не имел, а не выпускал из рук ручку, всё пытался сочинить что-нибудь весомое. Позор!

Он недавно отправился в мир иной. Со спокойной душой уходил или каялся как великий грешник? Пожалеем его. Прожил чужую жизнь, занимая чужое место; не имея призвания к литературе, зарабатывал исключительно ею. В отличие от Андрианова, не боялся ответственности как руководитель, поэтому прожил долго - чуть ли не 90 лет. Либо имел чёрствую душу. Не страдал ни от своей вины, ни от чужой. Такой не пропадёт и по ту сторону Стикса.

Почему я позволяю себе так говорить - упрекать, обвинять, судить? Потому что из-за фальшивых писателей не состоялась литературная карьера настоящих талантов, больших талантов - Игоря Максимова, Олега Рудковского и некоторых других. В том числе - одной уфимской романистки, чью повесть так же не пропустили в печать, а она выдающаяся, на века! О, «Синяя роза с золотым стебельком»! Непревзойдённый образец блестящей женской прозы! Новое слово в произведениях о любви! Госпожа Виктория Токарева отдыхает! Остальные тем более.

Дорогие уфимцы! Кто знаком с автором «Синей розы», сообщите мне её контакты. Она до сих пор не знает про свой феноменальный успех, про свою неувядающую победу.

Кто ещё не прочитал эту повесть, обязательно прочтите. Вы легко найдёте весь текст на Сайте высокой литературы в разделе СТОИТ ПРОЧИТАТЬ. Там же размещена «Фототерапия» Олега Рудковского. Два литературных кита Уфы, оставшиеся за пределами океана литературы. Из-за двоих из ларца, одинаковых не с лица!

Олег Рудковский бросил писать. Живёт в Москве, работает на заводе инженером. А всякая шелупонь возглавляла литературный журнал и гробила его все годы. Как не злиться на них? Как не проклинать?

Такая же ситуация в Москве. Да и везде, наверное. Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами. Великие слова! Не мной сказаны. Но я подписываюсь под каждой буквой. Бездарности и прорвались - и верховодят, возглавляя, и оттесняют людей талантливых, а то и душат их, не давая дышать. Вот ведь в чём беда! В результате страдают не только уникумы, феномены, но и сама литература, не добирая того, что могла бы взять. Человечество лишается самых главных своих литературных достижений. Они не доходят до читателя. Остаются втуне. Погибают.

Мне очень жалко Геннадия Жукова - автора единственного, но до сих пор никем непревзойдённого романса ( https://www.antonovik.ru/authors-13-82.html ), а также множества весомых стихотворений. Почему ему никто не помог? Почему его не приняли в Союз писателей? Почему ему не дали квартиру? В итоге он вынужден был жить в заповеднике, работая там смотрителем, где и спился, и умер раньше времени - в возрасте 50 с небольшим лет. А Паль дожил до 87. Прилепин доживёт до 100. Прочие прихлебатели тоже будут всем мешать до глубокой старости. Почему так несправедливо устроен мир?

Почему Станислав Куняев, работая в журнале «Наш современник», не помог Николаю Рубцову? Помешала зависть? Куняева бездарностью не назовёшь. А вот завидовать он умеет! Не успела в его журнале (№3, 2017 г.) выйти моя хрестоматийная стихотворная подборка и за ней сокрушительная хвалебная рецензия в «Дне литературы» (№3 - 257- 2018 г.), как мне был перекрыт кислород на все последующие публикации. Слишком громкая заявка? От зависти зубы свело?

Я бы не стал говорить о себе, если бы не тенденция, если бы не этот неписанный закон в действии. Зная его, я всю жизнь помогал талантам. А вот себе не помог. И не помогал. Полагал, что и так заметят - и позовут. Наградят. Поднимут на щит. Воздадут должное.

До сих пор не случилось.

В литературе с постсоветских времён заправляют бездари и середнячки. А они талантам никогда не дадут дороги. Значит, их надо спихивать с пути. Что я и пытаюсь делать с некоторых пор. Один в поле не воин. Но кое-что мне удалось. Отстоять себя и несколько других авторов и множество наших талантливых произведений. Почти все они опубликованы на Сайте высокой литературы. А могли ещё 20 (!) лет назад громко прозвучать в «Бельских просторах». Простор там был, но, к сожалению, не для тех, не для нас.

 

ХРЕСТОМАТИЙНЫЙ РАССКАЗ

Будет неправильно, если я не напишу в мемуарах о рассказе «Станция Сим». Он хрестоматийный, т.е. заслуживает чести войти для изучения в школьную программу по литературе. Это не единственное моё произведение столь высокого уровня. Создано оно в пору работы в журнале «Бельские просторы», о которых я рассказал в предыдущей главе, но там очередь до него не дошла, информация, скажем так, осталась за кадром. Посвящу рассказу отдельное повествование. Он того стоит! Особенно - для людей пишущих. Перенимайте опыт.

Во-первых, такая железнодорожная станция существует в действительности - где-то на участке между Уфой и Челябинском. Во-вторых, антураж в рассказе также соответствует реалиям места. Вот иллюстративный кусок: «Вагон качнуло. Попутчик пересел ближе к окну. Там было на что посмотреть! Горы, казалось, ходили ходуном, лесистые, высокие, каменистые. При этом они поворачивались, как декорация на сцене, двигаясь по кругу, и вдруг нависли над поездом сплошной, отвесной, громадной стеной. Перехватило дух от ошеломляющего и где-то даже пугающего зрелища».

Я много раз проезжал мимо описываемого места, где скала подступает близко-близко к железнодорожному полотну. Всякий раз это происходило в ночное время, в том числе - когда студентом ездил из Туймазов в Челябинск на учёбу в политехе, и не видел этой красоты, величия, мощи, потому что спал, ведь была ночь. И вот впервые поехал однажды днём, другим поездом, - и обалдел от увиденного. То, что поражает нас, западает в память глубоко и надолго. Так произошло и с этой скалистой горой. До поры она находилась втуне, покамест не понадобилась для рассказа. И я её применил.

Равно, как и другую картину, с надписями тури-тура-туристов.

Цитирую: «Когда же я опомнился наконец, то горы сразу стали другими: низкими - Урал не Кавказ, скучными - камни да камни да пугала-сосны на склонах и следы, человека следы. Склоны гор там исписаны красками: кто здесь был и когда. Перекличка имен, перебранка дат. Наскальная живопись урбанизированного человечества».

Арсенал писателя - то, что он видел своими глазами, что пережил своим сердцем. Про увиденное глазами вы уже поняли. Что до сердца, то вот принадлежащий ему фрагмент: «Попутчик же скользил по камням взглядом так, будто искал на них чьё-то, быть может, своё имя». Я никогда не ходил по горам, но то, что произошло с героем рассказа, пережил собственно я, просто я переложил все события на другого, на него - вот и весь трюк, которым пользовались писатели задолго до меня, так что я использовал лишь давний и хорошо известный приём.

Этим своим признанием я, наверное, кого-то разочаровал. Не спешите огорчаться! Немного погодя я отделю зёрна от плевел - и вы увидите, как много фантазии, вымысла в данной красивой и драматичной истории.

Итак, вместо себя я заявил в рассказе попутчика. Для чего я это сделал? Многие, очень многие полагают, что повествование от первого лица означает совпадение автора и его героя. Увы, нет. Необязательно. Зная о подобном ошибочной представлении, я намеренно исключил такую возможность, отделил персонажа от себя. Почему я это сделал? Чтобы меня не посчитали наивным и невезучим человеком. В любви мне везло всегда. Даже здесь, на станции Сим, пришла ночью к поезду красивая и смелая девушка ради меня. Ради того, чтобы я написал о ней рассказ. О ней и о любви. Что я и сделал. Причём с большим успехом.

Сколько в рассказе поэзии, романтики! - вечных и непременных спутников любви. Целое море. Океан.

Как вам нравится, к примеру, вот этот фрагмент?

Вспомнил вот - и будто бы вижу и слышу, как набегает на берег волна и как откатывается обратно, как шелестит, нет, как шуршит песок... Я ведь женился там. Это я так, к слову. Лежала у самой воды с утра и до вечера и всегда одна. Волосы как у русалки длинные и сама как русалка: фигуристая такая же и сердца нет. Только до сердца ли было? Словом, как там у Чехова? «Они поженились и были несчастливы». Так, кажется. Согласитесь, чудесно!

Или вот какая небывалая картина!.. Кстати, это лично я наблюдал столь удивительный туман, и поющую девушку на перроне, и обходчика, и всё остальное. Цитирую:

- Но почему вы никого не увидели, ведь кто-то пел?

- Помешал туман. Непроглядный туман скрыл её. Единственное, что я увидел, - это перрон, полперрона, пол его ширины.  Дальше стоял, нет, не стоял - висел туман. Облака ли почти касались земли? Точь-в-точь облака! Белые шевелящиеся облака, упавшие с небес, сбившиеся у земли в одно неоглядное облако.  Только ноги и можно было увидеть, да и то - по колено, по щиколотку. Одни только ноги.

Как вам это чудо природы? И оно не прошло мимо меня! Не устаю благодарить высшие силы за столь щедрый подарок. Мне не пришлось даже придумывать, как увязать туман с девушкой: мне показали их вместе. И обходчик вошёл рассказ тоже прямо из жизни. И песня девушки. И её не подавшая ни одной реплики подруга. Я сохранил всё это в исходном варианте. Но не из лени. Вовсе нет. А по той простой причине, что они были явлены в готовом виде. Надлежало лишь соединить их в одной истории, добавив туда недостающее. Это требовало отдельного труда и ещё приложения таланта. Без них даже из хорошей заготовки может получиться не ювелирное изделие, а кривая болванка, чем на поверку сегодня являются тексты едва ли не всех топовых писателей. Ну да нам сейчас нет до них дела. Итак, требовалось придумать недостающее. И я придумал - то, как попутчик караулил билет на поезд до курорта и как заспал, почти проспал встречу со своей большой любовью именно здесь, на станции Сим. И что он проснулся и попытался рассмотреть её, но проклятый туман скрыл её от него...

Кстати, данный образ - станция Сим - не только железнодорожный объект, но и метафора, подразумевающая место встречи любого человека с его главной любовью в жизни. Вероятно, единственной и неповторимой. Во всяком случае содержание рассказа приводит нас именно к этой мысли. Я не удивлюсь, если со временем станция Сим станет своего рода именем нарицательным. У данного образа есть такой потенциал.

Однако вернёмся к хронологической последовательности изложения. Тем более что интрига должна развиваться постепенно, что мы и наблюдаем в рассказе. Вот первое усиление:

- Сколько станций впереди и какая ближайшая? - спросил через паузу я.

- Сим, - ответил попутчик на мой вопрос и стал всматриваться куда-то вдаль по ходу поезда.

Сим - это название не только станции, но и реки, давшей своё имя для наименования остановочного пункта, а прежде одноимённого здешнего города. Читаем в рассказе: «Мама, речка!» - донёсся из соседнего купе радостный детский возглас. Мальчик выбежал в коридор и замер у окна. Я обернулся на голос и тоже стал смотреть. Блеснула на солнце разогнутая подкова реки. Ближняя её часть смутно темнела, тогда как дальняя просвечивала насквозь, и видно было, что дно, как и весь дальний берег, устлано валунами. Вода кое-где вспенилась, образовав хлопья. Горная речка Сим.

Далее в повествовании упоминается уже сам населённый пункт: За деревьями сквера проглядывали одноэтажные домики. Там начиналась привокзальная улица и сам городишко. «Сим», -  прочитал я его название над входом в вокзал, повернув к нему голову.

Классное название Сим! Согласны? Лаконичное. Чёткое. Чутки были к языку в старину русские люди. Не то, что сейчас. Посмотрите хотя бы названия современных кинофильмов: «Лёд», «Небо», «Огонь», «Блиндаж»... Ряд можно продолжить: асфальт, стекло, земля, стена... Деградирует население или названия дают люди нерусские? В любом случае налицо ущербность, непрофессионализм, глухота к слову, отсутствие элементарного вкуса, художественного чутья.

Я навожу критику не для того, чтобы кого-то обидеть, а в целях просвещения. Может, какой-нибудь влиятельный депутат или московский руководитель прочтёт и призадумается, устыдится позорных названий, степени отупения либо одичания, после чего предпримет попытку улучшения ситуации, исправления её.

Однако вернёмся непосредственно к рассказу. Мы хотели проследить усиление драматизма. Продолжим эту линию. Мы остановились на созерцании речки Сим из окна вагона. Дальше там следует такое: «Попутчик оглянулся на неё, уже ускользающую из вида, и как-то заволновался весь. Потом извлёк из кармана беломорину и вышел». Он знает, что скоро будет станция с таким же названием, а это для него означает давнюю его роковую встречу, которая состоялась и нет:

- Так о чём я?.. Ну да, спал я себе в поезде и улыбался, наверное, во сне, видя море, и не проснулся бы до самого курорта от счастья и от усталости: день и полночи провёл на вокзале, возле билетной кассы. И домой-то не уходил - всё боялся пропустить поезд с местом для меня, всё боялся остаться без счастливого билета. Без билета не остался, нет, а вот счастье своё, кажется, проглядел. Мимо счастья прошёл, кажется.

И это усиление и даже нагнетание будет происходит до самой развязки. Отвлечёмся на время от интриги.

Обратим внимание на другое. В кассе отсутствуют билеты на поезд. Проклятый коммунизм? Чёрта с два! В советское время (до предательской «перестройки») всем выплачивалась достойная зарплата - не то, что сейчас. Поэтому каждый мог позволить себе поездку на море - опять же не то, что сейчас. Поэтому билетов не хватало, как и самих мест в вагонах. А поездов было гораздо больше, пускали даже дополнительные. Пассажирских составов на линии была так много, что они нередко мешали друг другу, из-за чего возникало отставание от графика. Сегодня, полагаю, на маршрутах нет и десятой доли железнодорожного транспорта по сравнению с советским периодом. Поэтому билет купить просто, в том числе электронный. Цена, правда, кусается, как правило. Но на то и установлен в стране капитализм, чтобы жизнь мёдом не казалась простым труженикам.

Тоже в отношении продуктов. В советское время у всех, абсолютно у всех холодильники были битком забиты. Потому что заработной платы с избытком хватало на еду. Сегодня прямо противоположная ситуация. Большинство вынуждено экономить на всём, в том числе на продуктах. Единственно, когда малоимущее население позволяет себе купить вкусности, - в праздник Новый год, из-за чего прилавки продуктовых магазинов быстро опустевают. Дай всем достойный заработок - в стране сразу наступит голод. Вот почему правительство держит бОльшую часть граждан на скудной зарплате, нищенской пенсии. Чиновники не способны обеспечить население достаточным количеством продуктов, как и промтоваров.

Впрочем, мы отвлеклись. Неспроста. В целях просвещения. По уважительной причине. Вернёмся к рассказу.

 Собеседник сразу понял причину происходящего, а точнее произошедшего с попутчиком. Почему понял? В своё время он пережил нечто похожее:

- Я любил, но не был любим.

Признание не смутило попутчика и даже напротив:

- Тогда вы поймёте меня.

А что же рассказчик?

Я боялся взглянуть на него, то ли стыдясь за своё нечаянное, обидное признание, то ли из опасения спугнуть то чувство, которое заговорило в нём, обещая прикосновение к чуду, ведь речь зашла о любви, о тайне из тайн.

Бог мой, как хорошо написано! Нравится самому - говорю я в таких случаях. Вроде проза, а столько поэзии!

Тут присутствует вторая придуманная мной линия - история любви рассказчика. Она дана штрихами, короткими чёрточками, намёками и даже полунамёками, для чего используется подтекст. Скажите, у кого из нынешних топовых писателей вы встречали этот знаменитый приём Хемингуэя, коронку Чехова? Полагаю, ни у кого. Они не умеют пользоваться подтекстом и, возможно, даже ничего не знают о нём.

А что мы видим в этом глубоко психологичном рассказе? Скрывание мыслей и чувств, чему и служит его величество Подтекст. Вот небольшой подтверждающий пример:

Теперь он наливал себе, я себе. Он - когда пересыхало в горле, я - когда отзывалась в душе его исповедь.

Тот и другой приходят в волнение от своих воспоминаний, у первого от этого пересыхает в горле, у второго ноет душа. Это не пьяницы, а глубоко и болезненно чувствующие люди. Вероятно, поэтому им оказалась доступна большая любовь. Коньяк лишь ослабляет их непрекращающееся страдание.

В рассказе часто упоминается этот крепкий напиток. К нему то и дело прикладывается рассказчик, а потом и его попутчик, поскольку алкоголь снижает напряжение, ослабляет боль переживания. Вот самое первое упоминание коньяка и причина его применения:

Толпа постепенно редела. У своего вагона я застал больше провожающих, нежели пассажиров. Прощальные слова, прощальные поцелуи. Захотелось вдруг встретить кого-нибудь из забытых знакомых - чтоб и мне пожелали счастливого пути и пожали руку на прощание, обняли бы меня.

Надо ли говорить, что я не дождался поднятия жёлтого флажка проводницей, и объяснять, почему, отправляясь в дальнюю дорогу, не забываю взять с собой мою заветную фляжку? Глоток коньяка - и будто кто-то похлопал меня по плечу: мол, не унывай, старина, всё в порядке. Волшебный, я вам скажу, напиток!

Простите мне пространную цитату. И похвалу коньяку тоже. Я не вожу его с собой ни в дальних, ни в ближних поездках. Такая привычка есть у моего старшего друга Юрия Дмитриевича Теплова, уроженца Уфы, многолетнего жителя Москвы, полковника в отставке и великолепного писателя-детективиста. С моей подачи уфимский журнал «Бельские просторы» опубликовал на своих страницах пару его замечательных повестей с детективной интригой, вышедших позднее отдельной книгой в издательстве «Эксмо». Прозаик Теплов владеет словом и жанром на высоко профессиональном уровне. Читать его - сущее удовольствие. Это не неумелый ремесленник с именем из литературного топа. У Ю.Теплова можно учиться писательскому мастерству. Он в своё время окончил Литинститут.

Алкоголь в лечебном количестве по сей день не мешает, а помогает ему. Как так? Юрию Дмитриевичу 92 (!) года, и он всё ещё пишет, причём прозрачно, чётко и ёмко - почти как в молодости. Просто быстро устаёт, в силу возраста. Все его друзья и сослуживцы из числа трезвенников и выпивох давно отправились в мир иной и неизвестно, что там с ними сталось. Он же не торопится туда и, вполне возможно, здоровеньким доживёт до столетнего юбилея, на котором непременно поднимет праздничную чарку - его вековечную спутницу. Впрочем, не будем опережать событий - посмотрим, как всё будет в действительности.

Для чего я рассказал о Теплове? Чтобы вы поняли происхождении коньяка в рассказе и поверили его целебной силе. Хотя целебность видна в самом тексте. Например, вот в этом месте:

- Что, не встретили? - спросил с сочувствием я и протянул руку к фляжке.

- Да. Нет, - пробормотал он с таким видом, как если бы встреча состоялась и плохо кончилась для него самого.

- Может быть, выпьете?

- А?

- Может, выпьете, говорю?

- Да. Спасибо.

И дальше - продолжение этой врачующей сцены:

Я достал мою походную пятидесятиграммовую пластмассовую стопку, поставил перед ним и стал наполнять её спасительным в подобных случаях напитком.

- Довольно, довольно! - остановил попутчик меня, но поздно: ёмкость была полна до краёв.

И ещё ниже - завершение говорящего эпизода:

Он выпил - и не с удовольствием, и не с отвращением. Я придвинул к нему кулёк с вишней. Он, как и в прошлый раз, даже не взглянул на неё, вздохнул, то ли испытывая облегчение от выпитого, то ли переводя дыхание.

Перевозбуждённый человек не чувствует крепости алкоголя. Так что я не пропагандирую выпивку, а показываю, насколько сильны и драматичны переживания моего героя. Просьба - понимать именно так, правильно, не выворачивая наизнанку и не переворачивая с ног на голову.

Даже по этим, алкогольсодержащим, сценам видно нарастание драматизма, от чего я было отступил, переведя внимание на другое.

Герой рассказа нашел в соседе по купе благодарного слушателя, человека, который поймёт его. И поэтому решается раскрыть перед ним душу.

- Я заспал своё счастье, проспал. Нет, я проснулся, но с опозданием.

Постепенно приближается кульминация. Герой волнуется, сбивается в повествовании. Но помнит всё в точности, даже пустяки, мелочи, в чём мы убеждаемся снова и снова. Просто это главная история его жизни, упущенная любовь, большая любовь. Не состоявшаяся встреча. Великий упущенный шанс. Трагедия погибшей любви.

Кто ещё не читал рассказ, для вас уточню немного, приоткрою завесу. Он влюбился в девушку по одному её голосу. Из-за тумана он даже не смог увидеть её - не то, что рассмотреть. И всё равно полюбил. Причём крепко и навсегда. И вот страдает, мучается от этой безысходной любви. Потому что не может разлюбить, избавиться от счастливого наваждения. Проезжая станцию Сим, всякий раз переживает заново те невероятные и всё же реальные минуты:

Какая-то моя часть осталась тут. Тянет меня сюда. Проезжая мимо, задолго до станции, я становлюсь каким-то другим. Это уже не совсем я, но и не тот, кто я был тогда. Однако он, я уверен, лучше меня тогдашнего и теперешнего в сто, в тысячу раз, и никогда мне не быть таким в реальности. Почему же я не с ней, почему?!

Боже, какое счастье и несчастье - оказаться на его месте! Человек, умеющий любить так сильно, заслуживает самой лучшей доли, особенно - в любви. Почему же его не вознаградила судьба? Или награда ещё впереди? Он не верит подобному исходу и потому сокрушается:

Я люблю этот мир. Но зачем так устроен он? Плохо устроен. Чтобы мучились мы, и жили?..

Его собеседник сам пережил нечто аналогичное. Он сочувствует герою:

Я не знал, что сказать ему в утешение, и сказал что сказалось:

- Этот мир не для нас, говорят.

Он кивнул, соглашаясь, низко опустив голову. Волосы свесились ему на лицо. Он не стал убирать их.

- Не для нас, - повторил он. - Не для нас.

Казалось бы, человек согласился с доводом. Он его устроил. Но не тут-то было, потому что здесь особый случай. Тотчас проявляется диаметрально противоположная реакция.

И вдруг:

- Как не для нас?! - Ладонь скользнула по лицу к волосам, и я увидел не то смятенный, не то разгневанный взгляд.

Я поспешил успокоить его:

- Так говорят философы.

Сколько драматизма, сколько муки! Читаю это всё не впервые, но обжигает меня как в первый раз, как в момент написания рассказа. Верный признак того, что создано подлинное, вечное, непреходящее. Главный атрибут высокой литературы, настоящего искусства. Нравится вам? Полагаю, очень. Русская литературная классика. С добавкой - современная.

Выше я говорил о второй сюжетной линии - о том, что пережил собеседник главного героя. И обещал вернуться к ней. Выполняю.

Вот красноречивое место:

Я подтолкнул его в нетерпении: у меня тоже было нечто подобное. Я упустил судьбу. А он?

- И вы не вышли из вагона, чтобы хотя бы увидеть её?

- Нет, не вышел. Спросонья я плохо соображал, да и был слишком молод, чтобы делать глупости, которые только и есть настоящая жизнь...

Впервые пережитое у него прорывается совсем краткой фразой. В тот момент, когда главный герой сетует, что прошёл мимо счастья, у его собеседника срывается с языка:

- Вот и я...

Тут же он осёкся. Потому что речь шла не о нём. Это, во-первых. А во-вторых, нельзя откровенничать просто так, по инерции, за компанию. В-третьих, сказав А, обычно приходится говорить и Б. А он к этому не готов.

Зато в конце рассказа обе истории - и главного героя и его собеседника - сливаются в одно, пересекаясь взаимодополняющим образом.

- Несчастный я человек!

- Я завидую вам.

Я не подыграл ему жалеючи, не слукавил. Я сказал сущую правду.

И вот развязка, финал:

Он, как был, в рубашке и брюках, лёг животом вниз, вытянулся во всю длину полки, отвернулся к стене. Я припал губами к спасительной фляжке с её остатками, но коньяк почему-то утратил всегдашнюю свою чудесную силу. Хоть и пил-то я не за себя вовсе - за них: за него и неё и... и за станцию Сим.

Рассказчик оставляет в тайне имя своей возлюбленной. Выпивая напоследок за неё, а значит и за здравие любимой, он говорит, что осушил чашу за другую влюблённую пару и... за станцию Сим. После обрыва из трёх точек должно стоять не название станции, а имя его любови. Он не решился озвучить его, утаил. Иначе пришлось бы рассказывать свой случай, свою историю. А было не до того. Зато мы с вами, читатели, приходим к выводу, что здесь имеет место обобщение. Большая любовь посещает всех и каждого, кто достоин её, как это произошло в данном произведении. В этом его главная новизна, художественное открытие...

Перечитал написанное. Запнулся в том месте, где обещал рассказать о привнесениях в рассказ. Отчасти это уже сделано. Добавлю. Полностью придумана история женитьбы попутчика на курорте: Я ведь женился там. Это я так, к слову. Лежала у самой воды с утра и до вечера и всегда одна. Волосы как у русалки длинные и сама как русалка: фигуристая такая же и сердца нет.

Сравнение с русалкой восхитительное! Этот образ использовался в литературе миллион раз. Мне удалось не повториться, сказать по-новому. Такая находка дорогого стоит! Она гениальна.

Мне пришлось женить моего героя на этой женщине, похожей на русалку и внешне, и внутренне, для чего? Чтобы у него был опыт неудачной женитьбы. Чтобы он вспомнил девушку со станции Сим и увидел её совсем другими глазами. Чтобы на него снизошло своего рода озарение. Чтоб он понял, что прошёл мимо своей главной возлюбленной.

Давайте посмотрим, как он описал её в своём рассказе:

- Я и сейчас помню, как засмеялась она, игриво окликнув обходчика: шаловливый, отчаянный смех знающей себе цену девушки. Слышу смех - и вижу лицо. Да-да, вижу. Тёмные с блеском ночного моря глаза, привздёрнутый нос, не толстые и не тонкие губы, ямочки на смуглых щеках... Странный я, да?

На что его сосед по купе ответил:

- Не более, чем я. Чем все умеющие любить люди.

Есть и другие добавления. Но для примера уже достаточно приведённых.

Полезный и прелестный рассказ! Так ведь? В нормальном государстве его бы давно перевели на все языки мира, чтобы гордиться тем, какой талантливый писатель проживает в стране. Так было в СССР. Сегодня в РФ переводят Прилепина и прочий мусор, не давая зарубежной дороги даже такому середнячку, как Поляков. Бедняга! Недавно в Турции на встрече с представителями тамошнего издательства и его читателями, наш вечно раздувающий щёки прозаик воскликнул: «Вас все годы обманывали, переводя на турецкий язык не тех российских писателей». Что сказанное означало? Наконец-то приехал он. Любите его и жалуйте. А что достойного он написал? Вопрос риторический. Такой же мусор, как у остальных топовых писателей во главе с Прилепиным. Только меньше ошибок и нелепостей - вот и вся разница!

Не тратьте деньги на покупку мусорных книг. Читайте подлинную литературу. Только она заслуживает нашего внимания, потому что делает нас лучше, глубже, умнее.

 

«СМЕРТЬ АВТОРА»

Я вынес в заглавие название знаменитого труда Ролана Барта по двум причинам. Обе они связаны с одним и тем же человеком - Серёгой Филипповым. Чуть погодя вы поймёте мою логику и всё остальное. Мы с ним учились в Литинституте на одном потоке и довольно тесно приятельствовали, если не сказать - дружили. Уровень нашей дружбы можно измерить следующим маленьким происшествием.

По философии преподаватель дал нам задание прочитать и проанализировать «Смерть автора» Ролана Барта. Прилежный ученик, я выполнил всё, что требуется, с удовольствием и в срок. Почему с удовольствием? Ролан Барт меня восхитил, потряс - не знаю, что тут точнее. Главная мысль его труда: человек пишет не сам, ему диктуют. Поэтому авторство как таковое можно упразднить.

Зная эту сторону литературного творчества по себе, я полностью согласился с Бартом. И, поражённый его открытием, написал довольно большое и восхитительное эссе, от которого наш философ пришёл в восторг, по причине чего похвалил мою работу и зачитал её перед всем курсом, а мне поставил в зачётку оценку «отлично».

Я опоздал на сессию в тот раз, и мне рассказали о моих подвигах сокурсники. Серёга прослышал о громком успехе и подкатился ко мне во дворе Литинститута между парами. «Дай списать», - был лейтмотив его просьбы. Он тоже приехал на учёбу с опозданием, к тому же без выполненных контрольных и курсовых работ. Надо было выручать товарища. И я ему дал списать - с оговоркой, чтобы изложил мысли своими словами. Он пообещал.

Прошла неделя или две. Меня вызывают в деканат. Прихожу. Там наш препод по философии и Серёга Филиппов. Я сразу всё понял и жду, что товарищ возьмёт по справедливости вину на себя. Однако философ не стал ничего выяснять. Попросил зачётку у меня и у Филиппова. Я подал свою. Серёга соврал, что забыл зачётную книжку в общаге. Преподаватель перечеркнул мою пятёрку и поставил рядом тройбан. У Серёги осталась, по его словам, в зачётке четвёрка. Так он меня наказал своим прямым списыванием.

Я несильно расстроился. Потому что учился легко и с интересом. Практически по всем предметам. А Серёга, по-моему, даже не извинился передо мной.

Он очень сильно поддавал. Вероятно, не только на сессии, как мы все, но и дома. Поэтому ему было не до учёбы. Вот он и прокатился на мне, и со мной произошла «смерть автора», т.е. на авторство моего совершенно блестящего эссе запретендовал он, причём не без успеха, ведь препод мог подумать, что это я списал у Филиппова, а не он у меня. Вот такая вышла обидная петрушка!

Зато Серёге я обязан своим рассказом «Студент». Не читали? Обязательно прочтите. Это почти миниатюра. Но какая! Шедевр. Открытие. Рассказ повествует о том, как человеку открылась красота. Приведу для иллюстрации фрагмент:

«Красота осенней листвы глянула в душу студента, и он оторопел, недоумевая, будто впервые увидев землю и небо, и облака, плывущие неведомо куда и откуда, и солнце, ослепившее глаза».

И дальше: «Не помня себя, Сергей пересекает луговину. Аромат последних цветов. Запах трав и листвы. Как легко дышать! Как легко идти! Расступаются на пути деревья. Листья шуршат под ногами. Дальше! В глубь! Веер солнца в листве. И забытая, и непривычная тишина».

Такое озарение испытал, пережил Серёга. Но сам он не смог описать произошедшее с ним. Хотя учился в семинаре прозы, т.е. был по идее прозаик. Пришлось сделать это мне, студенту поэтического отделения. И произошла обратная «смерть автора». Идея принадлежала С. Филиппову, а воплотил её в произведении Н. Антонов.

Процитирую ещё кусочек этого маленького, но выходящего из ряда вон произведения - концовку, финал:

Что ж ты делаешь, осень?! Что ж ты делаешь?! Не сойти бы с ума, не умереть бы, задохнувшись от счастья! И студент падает в траву, на листья лицом вниз, и обнимает руками землю, и шепчет, не разбирая слов: «Господи! Господи!..» И глаза наполняются слезами, и хочется жить, жить, жить...

Согласитесь, великолепно! Пронзительно. И просто хорошо. Я очень доволен этой моей литинститутской работой. Она войдёт в историю литературы. Наряду со многими другими моими произведениями. Мемуары тому поспособствуют. Я и для этого их пишу. Потому как сегодня нет критики - и некому обратить внимание на выдающиеся произведения.

Что касается произведений Сергея Филиппова, то он работал в прозе как журналист, в силу многолетней своей привычки калужского газетчика, - и рассказы у него выходили такие же - как репортаж или врезка к материалу.

Словом, Серёга не смог вырваться из застарелой шкуры, и это, вероятно, его погубило. Он перестал приезжать на сессии в институт.

Через год или полтора я позвонил ему домой. Трубку взяла мама. Судя по голосу, ей было ближе к 70-и годам. Что неудивительно. Ведь мы были заочники, и возраст Серёги подходил к сороковнику, если не перевалил за этот опасный для мужчины рубеж. Она огорошила или даже ошеломила меня - сказала, что Сергей не вернулся с той давней ещё сессии. Где-то пропал.

Неужели убили? 1990-е годы, сами знаете, были какие.

Для меня это известие прозвучало как буквальная «смерть автора». Дело в том, что после той самой сессии Серёга самолично провожал меня на Казанский вокзал, собираясь убыть к себе в Калугу на день или два позже. Мы вместе доехали на метро до Комсомольской, вышли на перрон, Серёга посадил меня в поезд и отправился назад, в общагу.

Неужто не доехал? Он был изрядно пьян, но в те годы не забирали в вытрезвитель, поскольку данное учреждение было повсеместно упразднено алкоголиком Ельциным.

Что же с Сергеем могло произойти? Он не был драчлив. В истории не попадал. Жив или не жив?

Эх, Серёга! Говорил я тебе, что не надо меня провожать, что сам уеду домой. Ты не послушал. Я посвятил тебе рассказ. Я написал его о тебе, о твоём озарении. Где ты, друг?

 

P.S. Лживая во всём Википедия перевирает Ролана Барта, трактуя его открытие следующим выгодным ей и её апологетам образом: «Смерть автора» означает не конец авторства, а избавление современной словесности от диктата однозначной авторской интерпретации смысла произведения.

Наглое враньё!

У подлинного произведения, будь то, к примеру, пьеса для театра или песня, существует одно-единственное прочтение - именно авторская трактовка. И Ролан Барт вообще не затрагивает этот вопрос. Он говорит совсем о другом: авторство, как и сказано у меня в тексте, можно отменить, потому что человек пишет не сам - ему диктуют.

Не доверяйте лгунье! Никогда и нигде!

 

РЕЛИГИОЗНЫЙ ЦИКЛ

В Уфе я пережил увлечение христианством. Результатом явился религиозный цикл стихотворений. Вот первое из них:

 

Поклон вам низкий, тётка Пелагея!

Молитвы ваши да услышит Бог!

Да осенит десницею своею,

да упасёт от горя и тревог!

 

Вы молитесь безвестно, безутешно

о страждущем, о сущем, о живом.

Но в каждом слове слышится надежда,

надежда, осенённая крестом.

 

Не эта ли надежда нас питает,

не ею ль всяк: и стар, и млад - согрет?

И не она ль над Родиной витает,

не ею ль жив и я, и белый свет?

 

Поклон, поклон вам, тётка Пелагея!

Молитвы ваши да услышит Бог!

Да осенит десницею своею,

да упасёт от горя и тревог!

 

Стихотворение написано задолго до массового обращения бывших советских атеистов к религии. Её нашим врагам удалось сделать модной не сразу. Первым пример стал подавать Ельцин, которого почти ежедневно показывали по телевидению стоящим в церкви с зажжённой свечкой в руках. Имидж-мейкеры продажного президента придавали ему видимость благообразного христосика, который не может быть плохим, а вот праведным с лёгкостью. Наглая преднамеренная ложь, бесцеремонный обман! И ведь многие поверили - и проголосовали за Иуду.

Я написал это стихотворение, когда поход в церковь воспринимался чуть ли не как подвиг. В то время (до «перестройки») на подобное решались считанные единицы. И не для того, чтобы попросить прощения за свои преступления, как это, вероятно, делал Ельцин, а чтобы молитвой помочь людям, стране, человечеству. Такова моя героиня тётка Пелагея!

Открою вам секрет: у меня никогда не было такой родственницы. Многие читатели привыкли к автобиографичности моих произведений. Однако это не единственный способ, не единственное средство для создания качественного текста. Данное стихотворение доказывает, что вполне можно обходиться без прототипов. И таких - придуманных - стихов, а также рассказов у меня немалое количество.

Но вернусь к самому поэтическому творению.

Четвёртая строфа дублирует первую, закольцовывая стихотворение. И замечательное это четверостишие работает одинаково хорошо - как в начале, так и в конце. В середине как бы даётся обоснование столь трепетного отношения автора к героине стиха:

 

Вы молитесь безвестно, безутешно

о страждущем, о сущем, о живом.

 

Это не показное стояние перед телекамерой. Это уединённая мольба-просьба, о которой, вероятно, никто и не узнает. Потому что молиться можно и дома, как это делал Лев Толстой, необязательно ходить в церковь, ведь священники - на поверку - лишнее звено между человеком и Богом.

Моя героиня молится не для себя, не о себе, а для благополучия других и счастья Родины:

 

Но в каждом слове слышится надежда,

надежда, осенённая крестом.

 

Вот это я понимаю: поступок, миссия! И какова сила, величина надежды? Глобальный размах, охват:

 

Не эта ли надежда нас питает,

не ею ль всяк: и стар, и млад - согрет?

И не она ль над Родиной витает,

не ею ль жив и я, и белый свет?

 

Ради подвижнического служения стоит, наверное, принять ту или иную веру и попытаться через приобретённый эгрегор как-то улучшить жизнь, мир. На меньшее я не согласен. Да и никто из по-настоящему верующих не захочет тонуть в мелкоте, я уже не говорю про самолюбование воцерковлённых. Эта массовая беда началась позднее - когда епархии поставили дело на поток. Научился креститься, зажигать свечку, целовать икону - всё: стал небожителем.

Сегодня, спустя 30 лет, хорошо видна бесполезность всей этой воцерковлённости значительной части населения. От них всех, вместе взятых, нет никакой пользы ни государству, ни обществу. Ни им самим. Бог их не слышит. Что означает: Христос не их Бог. Либо: Бога нет. Либо: Бог есть, но он не Христос.

Почему я так говорю: среди вхожих в церковь, включая моих ближайших родственников, я не вижу ни одного патриота, ни одного полезного для страны человека. Это какая-то эфемерная масса, ходячие зомби, которые при необходимости могут прикинуться разъярённым львом, а также бессловесной овечкой либо кем-то ещё. Всё зависит от той или иной ситуации. Но суть, но нутро у них при этом не меняется. Одна видимость. И таких людишек всё больше и больше. Скоро будет гигантская раковая опухоль - нечто подобное ей - потому что зараза распространяется с большой скоростью.

Зачем, спрашивается, строить столько церквей? В Москве они уже буквально друг на друге. От них вред, а строительство продолжается, расширяется. Государству нужны зомбированные нечеловеки? Жаль, если так. Ущербные граждане не пригодны для полноценной деятельности, будь то радение о стране или её защита. Они способны лишь роптать и бесполезно надеяться на боженьку. А если все станут такие? Тогда страну даже завоёвывать не придётся. Они откроют ворота любому завоевателю.

Не знаю, как вам, а мне страшно становится от одной этой мысли. Я бы не хотел жить среди подобных амёб. Это всё равно что находиться в сумасшедшем доме среди тихо помешанных.

Это я сейчас так говорю. А лет 30 назад сам чуть не повредился. Вот это место в моём рассказе «Крестная ноша»:

Раз было собрался с духом. Подхожу к церкви - на паперти священник стоит: воздухом ли свежим дышит после заутрени, дожидается ли кого. Молодой совсем - моложе меня, наверное.

- Можно, - спрашиваю, - в церковь зайти?

- Сперва сигарету затуши и руку из кармана вынь, - отвечает.

А я всегда, когда волнуюсь, руки в карманах прячу. И опять я ушёл ни с чем. И с того раза не осмеливаюсь подойти к храму близко. И ничего с собой поделать не могу.

Какое счастье, что меня туда не пустили! Спасибо высшим силам. За 30 лет посещения церковных служб и проповедей от меня ничего бы не осталось. Была бы лишь одна моя оболочка. А внутри был бы совсем другой, ни не что не годный человечишко. Как вся моя слепая и глухая по большому счёту воцерковлённая родня. Мне жалко их всех - обманутых, обманувшихся.

Сегодня я не стал бы писать стихи ни во славу Христа, ни во славу церкви - потому что у меня открылись глаза. Прочтите, к примеру, «Христианскую чуму» Анатолия Иванова, написанную ещё в 1978-м году, или «Православную инквизицию в России» Е.Грекулова (1964 г.) - и вы на дух не станете выносить христианство за его жестокость по отношению к нехристианам и прочие пороки, среди которых ложь и обман - не самые страшные прегрешения перед человеком и человечеством. Словом, есть за что отвернуться от христианской религии однажды и навсегда. Например, монастыри использовались как тюрьмы. А сегодня туда устраивают паломничества как "по святым местам."

К слову сказать, я не одинок в моём просветлении, даже прозрении. Пушкин подвергался гонениям в том числе из-за этого: его подозревали - не больше, не меньше - в атеизме, т.е. в непринятии христианства. В его произведениях нет ни грана пиетета перед данной религией, но есть прямое неприятие её и даже скрытое издевательство над ней, что видно по самому названию всем известного произведения «Сказка о попе и о работнике его Балде», а уж тем более по содержанию. Пушкин признавал Бога, но не признавал Христа. И правильно делал. Потому что христианство - не наша религия. Её нам подсунули, чтобы вытеснить наше исконное верование, которое наши враги уничижительно прозвали язычеством. Именно его Пушкин воспел в своих поэтичных сказках, создав незабываемые образы царя Салтана, князя Гвидона и других узнаваемых персонажей, близких и понятных нам на генном уровне.

Наши предки поклонялись богу-воину, природе, умели заговаривать кровь, были способны на другие подобные чудеса, чего мы лишились после того, как у нас отняли эти чудесные знания, которые передавались от поколения к поколению. Разрозненные остатки тех умений ещё встречаются у потомственных знахарей и ясновидящих, что подтверждает силу и даже могущество нашей дохристианской веры.

С принятием православия (после его насаждения насильственным путём) мы стали бессильны как народ, потому что лишились своей вековечной чудодейственной подпитки - и превратились в донора, отдающего свою энергию христианскому эгрегору. Хитроумные мудрецы переподключили нас туда, чтобы кормиться нашей силой. И у них получилось, потому что Христос - бог их, а не наш.

Главной уловкой в царские времена было то, что крестили новорожденных, младенцев, т.е. в бессознательном возрасте делали ребёнка христианином. Иными словами, его лишали выбора веры, а уж тем более права на неверие, атеизм. Сегодня происходит нечто подобное. Делают модным, нормальным крестить малолетних детей. Так Романовыми была достигнута массовость, чуть ли не стопроцентное охристианивание населения России. Родители не могли отказаться - иначе им не дали бы метрику о рождении ребёнка.

Ислам, замечу, насаждался немного позднее, но примерно такими же методами. Потому что он тоже ловушка, капкан. Чего стоит один только намаз, производимый пять раз в день! Первый на рассвете, последний на закате. А спать когда? Обессиливали горцев и другие воинственные народы. Сегодня им дали старую жвачку - и они её активно жуют: соблюдают предписания, включая харам и ношение специальной одежды, чуть ли не паранджи. Потому что модно и вроде как креативно. Глупенькие, задумались бы о своей прежней силе и величии, как и чем они достигались в доисламские времена! Наша общая Русь-Орда вам в помощь, испоконные братья!

Однако вернёмся к основной теме.

С приведением Горбачёва к власти Соединёнными Штатами в СССР началась «перестройка». Ельцин ещё пьянствовал в своём Свердловске и не знал, что ему скоро предложат стать первым лицом Российской Федерации, для чего он должен будет отделить её от остальной части Советского Союза. Патриотическая печать била тревогу. Да и невооружённым глазом было видно, что творится нечто страшное, чреватое непредсказуемыми последствиями.

Я откликнулся на происходящее стихотворением «Монах»:

 

До пустынной церковной обители

долетала, как будто картечь,

о свободе трибунная речь.

Там - лукавили и ненавидели.

 

Кто-то нечеловеческим голосом

сеял смуту, отчаянье, страх.

И за них о России пред образом

в полумраке молился монах.

 

Он-то знал, что свободный от Господа

пребывает в плену сатаны;

что они-то ни в чем не вольны

и с чужого витийствуют голоса.

 

Опустели и площадь, и улицы.

Люди грешные видели сны.

А монаху всё чудился, чудился

угрожающий смех сатаны.

 

Сегодня я знаю, что меня, нас обманули. Вместо советской идеологии равенства и справедливости нам подсунули заповеди Христа, а в действительности накинули на шею удавку поклонения и всесогласия.

«Монах» написан с позиции пропаганды «перестроечного» времени. Дескать, вера, религия защитят всех и каждого. Вот, мол, монах подаёт достойный пример.

Видите, даже я - человек мыслящий глубоко и проницательно - и то поддался агитации. Вот почему они победили! Они опутали нас по рукам и ногам мифами, включая тот, что капитализм лучше социализма, коммунизма, который фактически был уже построен, если сравнивать с сегодняшним днём.

Горбачёв должен был арестовать Ельцина. Нам следовало как-то поспособствовать этому - например, защитить Дом правительства на Краснопресненской набережной. А мы понадеялись на молитвы и на авось, хотя надо было действовать. Считали: что ни делается, к лучшему. Так нам внушали попы. Мы жертвы их фальшивых проповедей и самого лжеучения.

«Перестройка» - скрытый государственный переворот с целью смены экономической формации в стране с социалистической на капиталистическую. Чтобы мы не заметили подвоха, нам врали во все стороны, если можно так выразиться, по всем направлениям. Одно такое враньё прокатывало лучше других: при царях-де жилось хорошо. Царь-батюшка, дескать, заботился о народе. Мы же не жили в то время и были склонны поверить. Нищету, болезни, общекрестьянскую неграмотность, существовавшие при Романовых, стали как-то подзабывать. Равно, как и ссылки, каторгу. Словом, нас развели как лохов.

Ваш покорный слуга был молод в «перестроечные» годы и тоже купился - сочинил «панегирик» царизму и его охранительнице церкви под названием «Архангельский собор»:

 

Когда ты вдруг с пути собьёшься,

с пути, где сердцем правит Бог,

и поневоле отзовёшься

на зов обманчивых дорог,

 

где меркнет свет, где звук грубеет,

где блекнут краски бытия,

где алчней плоть, где дух слабее,

где жизнь твоя - как бы ничья,

 

где Родина - всего лишь слово,

где всё всему наперекор,

приди тогда под сень былого,

приди в Архангельский собор.

 

Там прах царей и свят, и вечен.

Там слава выше, чем молва.

Там русский дух, как прежде, светел.

Там связь времён и дел жива.

 

Там в тишине под вечным сводом

среди взыскующих гробов

услышишь праведное слово,

увидишь чистый свет Христов.

 

Однажды я побывал в этом соборе - и он меня, наивного человека, впечатлил. Позднее я узнал, к примеру, такое: надписи на саркофагах зачастую не соответствуют действительности. Кто на самом деле похоронен в некоторых из царских и царицинских ниш, до сих пор остаётся неизвестным. Кем и зачем совершён подлог?

А стихотворение, согласитесь, красивое, сильное, но... фальшивое. Сегодня я бы не стал писать его, как и весь этот цикл.

Единственное исключение сделал бы для стихотворения о маме:

 

Научи меня, лёлька, молиться

и молитвам меня научи.

Мне ночами бессонными мнится,

что я слышу глас Бога в ночи,

 

а прислушаюсь - тишь неземная,

тишина вековая вокруг -

для того ли, чтоб мать вспоминая,

услыхал её жалобы вдруг?

 

Знаю я: она ропщет на Бога,

проклинает, изверясь, судьбу,

А они незлобливы недолго,

если верить людскому суду.

 

Богоматерь одна безответна -

всё простит: оговор и хулу -

и она была некогда смертна

и роптала, страдая в миру.

 

Знаешь, лёлька, на днях хоронили

старика из квартиры внизу.

Все собаки в подъезде завыли,

ну а мама смахнула слезу

 

и сказала спокойно и мрачно:

«Вот счастливчик! Скорей бы моё

прекратилось мученье цыплячье...»

Ты не сразу узнаешь её.

 

Хворь её неизвестная гложет,

мать не есть ничего и не спит.

Да и лечь-то она уж не может,

еле ходит и еле стоит.

 

Ты научишь молиться - я стану

Богоматерь и Бога молить,

чтоб они залечили ей рану -

ту, что в сердце болит и болит.

 

И молиться, поверь, не устану.

Ну а если не вымолю я...

Я тогда против Бога восстану.

Да простит Богоматерь меня!

 

Ныне, спустя 40 лет, я склонен думать, что на маму была наведена сильная порча, ведь Горбачёв дал колдунам абсолютную свободу, выпустив их, как джина из бутылки. Помните Чумака и Кашпировского? Их сеансы по ТВ означали для всех колдунов и ведьм, сидевших до «перестройки» тихо и никого не трогая: можете выходить из подполья и действовать - вам за это не будет никакого наказания. До «горбачёвщины» они все были на учёте и боялись нос высунуть. А что сегодня творится? Какой-то шабаш. Беспредел. А имя им - легион!

Если говорить о самом стихотворении, то оно выше любых похвал. Особенно хороша концовка: 

 

Я тогда против Бога восстану.

Да простит Богоматерь меня!

 

Вы представляете, что это такое - восстать против Бога? Никто из поэтов не позволил себе подобной дерзости. А я - да. И при этом я пожалел его мать:

 

Да простит Богоматерь меня!

 

Мне - автору - не нужно её прощение. Здесь имеется другое: я как сын прошу за мать, а сам способен повредить её сыну, если восстану против него. На такой случай я и попросил прощения у Богоматери. Всё по-честному, благородно, по-человечески! Солидарность.

Вы удивитесь, но я так и не научился молиться. Потому что и не пытался. Данное стихотворение - это как фигура речи с попыткой прорваться тогда же сквозь заслон, чтобы узнать тайну: что же происходит с мамой? Почему у неё так всё болит? Не было практически ни одного не болящего места. Так бывает, когда большое количество сущностей одолевают человека. Вероятно, это и происходило с мамой. А в таком случае церковь бессильна. Да и вообще у неё одна видимость, что она способна силой молитвы чего-то там достичь. Не верю! Подобно Станиславскому и вообще. Это всё профанация, игра мускулами, которых нет.

Тем не менее телевизионная обработка сказалась и на мне, в частности вызвала к жизни стихотворение, которое я без колебаний назвал «Дорога к храму». Оно весьма весомое, но тоже не соответствует действительности. И всё же давайте его прочтём, чтобы потом сделать работу над ошибками:

 

Как же долго я шёл, обходя всякий раз стороною

все святые места, что меня непонятно влекли.

Я в неведенье рос, восхищаясь великой страною,

отчуждённый от уз православной единой семьи.

 

Не один я такой. Много нас, кто угрюм поневоле,

чья душа, как свеча, истомилась совсем без огня.

Суетою сует тщимся мы непокорную волю,

свой порыв удержать, как в полёте над бездной коня.

 

Я свободы искал, от всего отрекался на свете.

Одинокий в толпе, был частицей толпы меж людей.

Я хотел за себя одного быть пред всеми в ответе

и метался, томясь средь великих и мёртвых идей.

 

Как же долго я шёл, восхищаясь великой страною,

красотою её и величием заворожён!

Жажду истины вдруг утолил я водою святою,

и прозрел наконец, и притронулся к тайне икон.

 

В Божьем храме стою. Предо мной поминальные свечи,

а вокруг образа, образа, образа, образа.

Озарилась душа, и расправились тяжкие плечи,

и невидимый свет различают слепые глаза.

 

Окрыленная мысль в поднебесье Вселенной уводит

безвозвратно меня, и, с землёй ощущая родство,

я беззвучно кричу: «Я свободен, свободен, свободен!»

И Господь разделяет со мною моё торжество.

 

Ничто не закабаляет человека так, как религия. Особенно христианство, хоть в православном варианте, хоть в католическом. Поэтому понимать надо как раз наоборот: я стал раб, поэтому Христос рад моему закабалению. Одним дураком больше, одним работником по имени Балда.

Но нет, спустя некоторое время я сбросил с себя эти путы. И вам советую сделать то же самое, если вы тоже опутаны. Только так вы обретёте истинную свободу и независимость.

 

Я хотел за себя одного быть пред всеми в ответе

и метался, томясь средь великих и мёртвых идей.

 

Я и сейчас там же - «средь великих и мёртвых идей». Но принадлежу себе, не попам, не церкви, не религии. Никому из них и ничему из их арсенала. Именно это и есть настоящая свобода, полная свобода. Только к ней и стоит стремиться и только ею дорожить. Поверьте. Внемлите!

Чаще всего стихи диктуются высшими силами, а здесь явно постарался христианский эгрегор, выдав вот эти поражающие воображение строки:

 

В Божьем храме стою. Предо мной поминальные свечи,

а вокруг образа, образа, образа, образа.

Озарилась душа, и расправились тяжкие плечи,

и невидимый свет различают слепые глаза.

 

Ничего я не увидел в ту минуту, если сказать честно, было какое-то обольщение, не больше, искусный обман. Но я избавился от него. Хвала матушке-природе, Вселенной, нашей исконной дохристианской религии! Она наша, она с нами, она в нас и для нас. Ищите дорогу к ней. Оставайтесь собою. Не дайте надеть на себя вериги. Они равносильны вашему медленному умиранию, вашей духовной слепоте и бессилию. Вы нужны себе, семье, человечеству. Помните об этом и всегда будьте свободны не на словах, а на деле, будьте независимы от всего и от всех. Принадлежите себе и больше никому. Только так мы уцелеем и победим.

 

НАЛИЧИЕ МУЗ

В Уфе написано большинство моих стихотворений. Почти все они о любви. Как так получилось? Просто. Я дружил с Анваром Лукмановым. Это был хороший журналист и писатель и ещё краевед. Он печатался в республиканской газете «Истоки», где я работал. И мы с ним как-то незаметно подружились. Видимо, были близкие души, несмотря на существенную разницу в возрасте: я младше лет на 7-8. Однажды он сказал: «Единственное, о чём стоит писать, это о любви». Я призадумался и согласился.

В этом плане, можно сказать, он оказал на меня очень сильное влияние. Что касается его самого, то А. Лукманов писал какие-то своеобразные рассказы, называя их парадоксальными. Они иногда печатались, но не всегда и не все. Он увидел мой потенциал и постарался перенацелить меня. В качестве образца привёл «Тёмные аллеи» Бунина. Пример был очень весомый, что окончательно убедило меня.

Если посмотреть список моих прозаических произведений, то больше всего среди них как раз рассказов о любви. Это: «Станция Сим», «Тополиный пух», «Не разделённая любовь», «Фиалка» и некоторые другие... Бунинский формат также сохранён: маленькие по объёму произведения.

В поэзии Анвар Лукманов благоговел перед Пушкиным, но ставил на первое место его любовную лирику - не гражданскую или что-либо ещё. И аргументировал просто: стихи о любви переживут любые метаморфозы, любую смену моды или власти. А вот политизированные стихотворения поощряемы лишь до поры и на определённых условиях.

Нельзя не согласиться с ним. И до поры я следовал его товарищескому совету.

Я не сожалею об этом. Я успел написать, будучи молодым, и философские стихи, и пейзажные, и прочие.

Но сегодня я хочу поговорить о стихотворениях, так сказать, завещанных мне Анваром Лукмановым. Он как-то резко вдруг заболел и вскоре умер. Было это 1 марта, в первый день весны. О похоронах меня никто не известил. Вернее, сообщили с опозданием. Я поехал на кладбище, чтобы там присоединиться к процессии, но разминулся с ней и вернулся в город ни с чем. С тех пор я как бы должник Анвара - не проводил в последний путь.

Тем более я должен почтить его помять - хотя бы этим моим рассказом о нём и стихами, которых без него могло не быть, ведь я не сразу обратился к любовной лирике.

Последней его осенью у него уже плохо ходили ноги, но он побывал у меня на даче в Шакше, дойдя пешком от остановки до места. И остался с ночевой. Мы сидели на берегу, любуясь Уфимкой и, как обычно, обо всём разговаривали. Перед сном немножечко выпили. Слегка захмелев, он неожиданно объявил мне о своём скором конце. Я не поверил и попытался приободрить его, отвлечь от мрачных мыслей. Но Анвар твёрдо произнёс уже однажды сказанное: я точно знаю, что скоро умру. И он не ошибся.

Итак, вашему вниманию предлагаются стихи о любви, создание которых, скажем так, спровоцировал Анвар Лукманов.

Однако сделаю оговорку. Это не стихотворения на заказ. Они все родились сами собой. Просто их написание было предопределено, намечено, загадано. И они не заставили себя ждать. Тем более что у меня всегда был для них повод - достаточное количество поклонниц, а главное - наличие муз. Они мне служили или я им - не суть важно. Важно, что в результате рождались стихи, стихи о любви.

Состояние влюблённости самое лучшее для пишущего человека. К тому же у творческих людей повышенное либидо. Иначе мы просто не сможем создавать искусство. Жена Эдуарда Лимонова актриса Екатерина Волкова удивлялась его мужской энергии, хотя ему было уже за 60, и он успел родить с нею двоих детей.

О донжуанском списке Пушкина сегодня не знает разве что ленивый.

В общем и я в этом отношении грешен, равно как, наверное, любой стоящий поэт. Причины названы выше.

От предисловия перейдём, что называется, непосредственно к тексту. Итак, любовная лирика уфимских лет!

Выше была упомянута Шакша и моя дача на берегу Уфимки. Вот стихотворение оттуда, с тамошним антуражем:

 

Цвёл ландыш, пьяным ароматом

дурманя нас. И были мы пьяны

от ночи и от чая с мятой,

от звёзд над кровлей и от тишины.

 

Сидела ты недвижно на ступенях.

Горел в мангале медленный огонь.

Окутывал всё тело постепенно

какой-то отзвук бегства иль погонь.

 

Посёлок спал. Лишь мы с тобою двое

не торопились нынче на покой.

И бабочки кружились в изголовье,

чтоб ты во сне коснулась их рукой.

 

Роились мысли. Гибли. Воскресали.

И сердце в душу тыкалось дитём.

Чего хотим - того мы, может, сами

не знали, зная: чувствуем, живём.

 

Прекрасное стихотворение! Согласны? Тут есть присутствие ночи, ощущение счастья и прикосновение к будущности, как говорили в старину, т.е. к будущему. Слабая тревога за него. И надежда на то, что всё будет столь же хорошо, как сейчас.

Скажу вам по секрету, героиня этого стихотворения по-прежнему живёт в Уфе. Её зовут Гузель. Она врач. Пару раз мы встречались с нею в Москве, когда она приезжала на повышение квалификации.

Ей же адресованы следующие стихи, написанные гораздо раньше предыдущих, в пору нашего знакомства:

 

Такого сердца никогда в руках

я не держал. Как раненая птица,

она ещё не изжила свой страх,

довериться прохожему боится.

 

Не бойся, милая, я душ не браконьер.

Я сам поранен ни за что тигрицей.

Не думал я, что ей милей вольер,

не ожидал, что может разъяриться.

 

Вот здесь он, рядом с сердцем, этот шрам.

Верней, не шрам - запёкшаяся рана.

А лучше бы на роже - был бы шарм

пирата иль хотя бы атамана.

 

Не бойся их: не страшные, поверь -

в ином обличье ходят негодяи.

О двух ногах - вот самый страшный зверь

с холёной мордой добренького дяди.

 

Вот этих бойся больше, чем огня:

предатели они, иезуиты.

Сдирают кожу на манер ремня

с улыбкою блаженной Афродиты.

 

Остерегайся, бойся их, страшись.

Я не из них - написано на физе.

Тебе свою я выболтаю жизнь,

и веселей заскачем мы по жизни -

 

и я, и ты. Ну вот и молодец:

доверилась. Забудутся печали.

Я врачеватель раненых сердец.

Когда б моё вот так заврачевали!..

 

Врача я прошу заврачевать мою рану. Правда, рана душевная, полученная от жестокостей любви. И всё равно она требует врачевания. Ею же - любовью. И вся эта ситуация нечаянно переплавилась в стихи.

Гузель послужила прототипом одной из главных героинь моей пьесы в стихах «Подарок кортов». Я решил сохранить её имя для истории, упомянув его здесь, в мемуарах. Облик: красивая башкирочка, стройная, как школьница, и озорная.

В роли вышеупомянутой тигрицы выступила однажды другая моя муза - Светлана. Я не ожидал, что она может быть такой. Светлана татарочка, она более фигуристая, с голубыми глазами и в меру крупной грудью. Наш роман закончился, едва начавшись: вскоре я переехал в Москву. Она тоже послужила прототипом для второй главной героини пьесы в стихах.

Также ей посвящена поэма «Не может быть». Обязательно прочтите. Вы получите сильнейшее впечатление и запомните её на годы вперёд.

Светлана жила в Сипайлово. Вероятно, и сейчас проживает там же. Сипайлово узнаётся вот по этим строчкам:

 

А тут схожу - забытая картина:

мой край земли. Три дома и пустырь -

обрубленная вдаль и вширь

бесхозная песчаная равнина.

 

В то время я был в разводе и имел некоторые шансы на брак со Светланой:

 

Здесь обрывается за домом горизонт -

там жизни нет.  И здесь - одни руины

моих надежд, изваянных из глины.

Последний эфемерный мой оплот.

 

Я сел не в ту маршрутку, перепутав, и оказался возле её дома:

 

Меня сюда и раньше приводил

то ль Бог, то ль дьявол в ангельском обличье,

но постучаться не хватило сил,

покой нарушить, оскорбить величье.

 

В тот раз, в тот приезд из Москвы мне случайно выпал новый шанс встретиться с возлюбленной. И я решил подняться к ней в квартиру:

 

Святой порог переступил легко:

ни я, ни стены даже не качнулись.

Но был сейчас отсюда далеко -

в пуху июльских белых улиц.

Тогда и там всё это началось

и длилось без конца и продолженья.

И вот я здесь - её фантомный гость,

фантомный друг, стоп-кадр воображенья.

 

Сколько поэзии в этих стихах! Сколько жизни и муки! Да, мы познакомились с ней в июле, когда летел тополиный пух. Она работала в налоговой инспекции. Там я увидел её и, обалдев от её красоты, мгновенно влюбился.

И вот я у неё дома. Впервые! Случайно!

 

Она была красивей, чем всегда,

хоть на неё и так не наглядеться.

Я знаю, что такое красота,

и пьян всегда от этого соседства.

 

Какие замечательные слова! - я пьян всегда от этого соседства. Все поэты такие: влюбчивые. Иначе вы не поэт. Либо какой-то неполный поэт, с ущербинкой - как у месяца.

Я делюсь с вами своими наблюдениями, произведениями и их историей, дабы обогатить вас своим опытом, писательским и жизненным. Кому-то из вас он обязательно пригодится.

Но я вернусь к стиху.

Наша встреча спустя годы прошла замечательно. Мы говорили обо всём на свете и немного выпивали для удобства речи, для комфорта мыслей. У меня возникло ощущение старого друга, которому в этом доме всегда рады:

 

А тут мне было просто хорошо,

как с матерью, как с другом, как с женою.

Нет, не напрасно я сюда пришёл -

её ещё не видел я такою.

Она со мной была самой собой,

естественной в движениях и слове.

Наверное, я ей принёс покой -

не нужно быть со мною наготове.

 

У неё дважды нескладно сложилась личная жизнь. Я мог исправить эту ситуацию, женившись на ней. Но она предпочла не испытывать судьбу в третий раз:

 

Она вдруг вспомнила, где мы и что рассвет

уже крадётся, подбираясь к дому,

и вообще: она дала обет

принадлежать во все века другому.

 

Я был озадачен, ошарашен. Ещё и поэтому не хотел уходить.

Видя это, она пообещала мне встречу где-нибудь в городе уже завтрашним вечером. И я покинул её квартиру.

И вот наступил вечер следующего календарного дня:

 

Тускнело солнце, затихал мой город.

Который час я по нему бродил?

Он, как и я, ещё, наверно, молод,

ему на всё ещё хватает сил -

на этот май в щелчках набухших почек,

на этот вечер поздний и сырой,

на счастье парочек, на зависть одиночек,

на смех идущих весело, гурьбой.

 

Чудесная лирика! Не правда ли? Однако время шло, а она всё не объявлялась. И у меня возникло естественное желание позвонить:

 

«Ждёт или нет? Звонить или не стоит?»

Унёсся к неизвестности гудок.

- Ну кто меня ещё там беспокоит?

Ему ли неответы невдомёк? -

роптала так, когда пищала трубка,

иль даже не взглянула на дисплей,

но отвечать сочла, наверно, глупым

иль длить не стала глупости моей.

 

У неё кто-то был. Я не стал уточнять, кто именно. Она, вероятно, решила остаться всё-таки с ним, хоть он её устраивал не вполне.

Мне ничего не оставалось, как ретироваться:

 

Поехал к другу. У него высотка:

с балкона месяц трогаешь рукой,

особенно - когда в достатке водка,

а на душе погибельный покой.

 

Я был в гостях, а в мысленно был с ней:

 

Не лечит спирт, и серп всё ближе, ближе.

Но дом иной мне видится в дали.

Старее он и много-много ниже.

Сейчас там тени долгие легли -

на пустыре, от фонарей. В неоне

утоп, наверно, остальной квартал.

Свет теплится, должно быть, на балконе,

куда вчера влюблённым я взирал.

 

Вчера ещё была надежда, причём реальная и большая. Сегодня она обрублена - временно или насовсем. А других надежд вроде как нет и неоткуда им взяться. Да и не нужны они, когда нужна она, одна она! Но:

 

Там обрывается за домом горизонт.

Там жизни нет. На подступах - руины

моих надежд, изваянных из глины.

Последний эфемерный мой оплот.

 

А раз так, то дальше и жить незачем:

 

Чернеет ночь, густея, как чернила.

От месяца всё холоднее мне.

 

Возникает мысль оборвать всё разом. Это же так просто, когда такая высота! Но она чувствует состояние её отвергнутого мужчины, и её потомственный род не даёт ему совершить опрометчивый шаг. И я от имени героя этой поэмы меняю своё решение, потому что:

 

А где-то в небе чувствую светило -

её, фамильное, в незримой вышине.

 

Под конец произведения я отделил от себя как от автора лирического героя. Скажу честно: никаких мыслей трагического характера лично у меня не возникало. Но они были естественны по ходу произведения, все печальные события вели к тому. И я вынужден был заявить это от имени героя.

Да простится мне вынужденный обман!

К слову сказать, сюжеты, основанные на личном переживании, практически всегда требуют некоторой корректировки - в ту или иную сторону. Так что всё объяснимо и логично в данном случае.

Чтобы вы не подумали, что я Дон Жуан, гуляка, скажу вам честно: у меня довольно много стихотворений, посвящённых жене. Вот, например, одно из них:

 

Ты сейчас далеко и не слышишь меня -

по глазам это вижу, по грусти.

Так весенней порою глядят зеленя,

ведь они очарованы Русью.

 

Мне знакома твоя эта тихая грусть,

от которой смолкает округа.

Я стою у окна, шевельнуться боюсь.

Только так мы расслышим друг друга.

 

Всего две строфы, а сколько в них вместилось! И чтение их пробирает, бьёт электрическим током - не сильно, но так, что от этого воздействия хочется стать лучше, заботливее, внимательнее. А всей причины - недолгая любовная размолвка. Судя по всему, не первая - и поэтому тревожная. Первый сигнал для паники и предвестие возможного расставания.

В следующем стихотворении тучи уже сгустились до критического состояния. Быть грозе, долгой и мучительной!

 

Была любовь иль не было любви?

Давно-давно как будто это было:

звонки ночные, жалобы твои

на ранний снег, летящий так уныло.

 

Я отвечал, что и у нас зима

и тоже снег, что не люблю я снега,

а он всё падает на крыши и дома,

и мне совсем, совсем не видно неба...

 

Опять снежинки первые летят,

и ночь светлей становится и тише,

как будто что-то нам сказать хотят,

как будто те же самые, они же,

 

что год назад, что жизнь тому назад.

И мы с тобой не смотрим друг на друга,

как будто каждый в чём-то виноват:

и я, и ты, и та ночная вьюга.

 

По содержанию видно, что совместная наша жизнь дала трещину, которая со временем лишь разрасталась и привела к разводу.

Хотя была попытка примирения. Она нашла отражение вот в этих стихах:

 

Скажи мне всё не словом, так молчаньем:

довольно взгляда - говорят глаза.

Я чувствовал, как мучилась ночами

твоя душа, погибелью грозя.

 

Соблазн велик, когда страшит разлука,

и тело просит ласки чьей-нибудь.

С тобой мы отвыкали друг от друга -

и прежних нас друг другу не вернуть.

 

Мы вроде те же, но, увы, другие.

Нас одиночество и люди провели.

Друг друга мы по-прежнему любили,

но страшное нам чудилось вдали.

 

Виденье то, твоё, моё виденье -

похожие и разные - они

проникли в наши тайные владенья

и там живут, бесплотные, одни.

 

Но стоит нам: тебе иль мне - случайно

напомнить только чем-нибудь о них,

как обретает плоть пустая тайна

и отчуждает нас, двоих.

 

Давай любить друг друга, как любили,

когда ничто не чудилось в дали.

Забудем, милая, что стали мы другие:

нас одиночество и люди провели.

 

Здесь речь идёт, конечно же, о ревности. Она разрушает брак чаще всего. Разъедает, как ржа. Недоверие провоцирует настоящую измену, а после неё всё осыпается в прах.

А вот мужское проявление ревности:

 

Тонет округа в метели,

стелется снег по земле.

Ты уж, наверно, в постели.

Вспомни же обо мне.

 

Вспомнишь - и сразу дорога,

эта дорога в ночи,

станет светлее немного,

как от зажжённой свечи.

 

Вспомни, пожалуйста, вспомни

и не забудь, не забудь.

Или уже в твоём доме

кто-то другой кто-нибудь?

 

Что-то мне муторно стало,

тошно и муторно так,

как никогда не бывало -

чуть не сорвался в овраг.

 

Вывернул как-то баранку,

как-то затормозил.

Это мне за куртизанку.

Не покарал - пригрозил.

 

Что - что, а стихи о любви - это сила! Прав был Анвар Лукманов. Они вечные. Они навсегда! Спи с миром, дорогой мой друг. Я навек признателен тебе.

 

30 ЛЕТ СПУСТЯ

Друзья! Я это сделал! Мне удалось написать рассказ «Однорукий музыкант». Делюсь с молодёжью опытом.

Задумка родилась в 1996 году - ровно 30 лет назад! И лишь теперь осуществилась. Долгий ступор прошёл. Рассказываю, как и почему.

Пару месяцев назад в Москве я оказался в длинном подземном переходе. Он был даже днём ярко освещён. В самой его середине сидела на стульчике девушка и играл на арфе, поставив этот довольно громоздкий инструмент прямо перед собой и перебирая множественные струны руками, пальцами рук.

У меня в голове щёлкнуло: здесь на её месте вполне мог находиться мой однорукий музыкант. Андрей, если вы помните, тоже подрабатывал в переходе. И второе: он может быть влюблён в музыкантшу. А раз так, надо попробовать вести повествование от её имени.

В результате всё срослось. Рассказ пошёл, как по маслу. И через пару часов он был вчерне готов.

На другой день по свежим следам я вычитал его, сделал необходимые поправки и радостно воздел к небу руки: долг перед Андреем выполнен!

Почему я так радуюсь?

Мне очень хотелось увековечить его имя, его образ. В детстве потеряв руку, став инвалидом, он не отчаялся, не обозлился, не опустился. Больше того, насколько смог, попытался развить свои таланты - способность к музыке и литературе, поступив в Литературный институт и освоив не самый простой музыкальный инструмент - гитару. А мыслимое ли это дело для однорукого человека?! Благодаря Андрею оказалось, что такое возможно. Оно сродни чуду или фокусу. Но я сам многократный свидетель выступлений Андрея перед публикой. Он всегда был на высоте, ни разу не сбился с ритма и не извлёк не тот звук. Мы все, особенно наши девчонки, благоговели перед ним. Он поражал нас своим исполнением вновь и вновь.

Как было не написать о нём?! Тем более что его судьба, его талант - более чем достойный пример для подражания, образец жизненной стойкости и оптимизма. Он продержался молодцом более 20 лет. И лишь неудачная любовь, не состоявшаяся любовь сломила его крепкую натуру. Что тоже полезный урок для многих из нас. В том числе и поэтому я взялся рассказать об Андрее в художественном произведении. Как хорошо, что это мне удалось, что рассказ состоялся!

У рассказа довольно много достоинств, помимо кое-чего уже отмеченного. Он о любви. Он об искусстве. Это важнейшие темы в русской литературе, да и в мировой тоже. Сказать новое слово в ней трудно. Но у меня получилось - благодаря Андрею и его удивительному дару, его нелёгкой и всё-таки счастливой судьбе. Имея такой музыкальный талант, можно пережить жизненные невзгоды. Андрей нам это показал и доказал. И нужно, чтобы как можно больше людей узнали про него. Прежде всего, с этой целью я и замысливал рассказ.

Сказанное будем считать предисловием и перейдём к технической стороне вопроса. Как что делалось?

Соотнесём произведение с действительностью. Списано с натуры место действия:

«Переход был освещаемым, длинным и широким и просматривался почти до конца».

Укажу точно место: переход под железной дорогой со стороны м. Фонвизинская Останкинского района г. Москвы. Там пол и стены выложены крупной кафельной плиткой голубоватого цвета. В рассказ ни то, ни другое не вошло: ни конкретная локация, ни оттенок облицовки. Они оказались излишними, не нужными в произведении.

Зато сам спуск со ступеньками и скамейка перед ним применены: «В одном месте мне надо было перейти на ту сторону улицы по подземному переходу. Я дошла до него по тротуару и стала осторожно спускаться на каблуках по ступенькам вниз».

Это в самом начале рассказа. В конце же фигурирует второй объект - скамейка. Без них трудно было бы достичь достоверности повествования. Детали - лучший способ для передачи панорамы, целого, картины. Вот какое применение получила скамейка: «Тогда я решила подойти к нему в переходе. Несколько дней подряд вечерами я сидела на скамейке перед ступеньками, дожидаясь, когда он придёт с гитарой на заработок. Но его всё не было и не было».

Получается, что для написания рассказа были нужны эти как будто бы несущественные мелочи. А оказалось, что, только увидев их, автор смог представить и до-вообразить остальное. Вот какая тут связь, цепочка!

Пустячок тормозил движение, как ручник у автомобиля. Только я снял авто с тормоза, как машина поехала! Как тут не воскликнуть: ну и ну!

В мемуарчике о Литинституте я даю предварительно о музыканте следующую информацию: «В нашей компании всегда был желанным гостем Андрей. Я не запомнил его фамилию. Он учился на дневном отделении, жил в общаге. И наши девчонки частенько приводили его к нам. Он тоже играл на гитаре и пел. Так, к примеру, упомянутый выше «Романс для Анны» он делал один в один как у автора: тот же тембр голоса, та же интонация, те же акценты».

Смотрим, что попало в рассказ: Андрей становится гостем на Дне рождения Валентины у него в общежитии. Его пригласили поиграть и попеть. Так выступал он и у нас в общаге, на наших литинститутских вечерах.

Ниже приведу перекликающуюся с заявленным выше цитату из рассказа: «Парень пел хорошо - точь-в-точь, как в оригинале у автора: та же интонация, те же акценты, та же манера». Почти полный повтор деталей. Видите? И лишь третье по счёту, а именно тембр голоса уступил место манере исполнения. Это говорит о том, что я как автор дважды совершенно точно спроецировал прошлое, применив его в настоящем. Значит, у меня цепкая память. Это очень хорошо для писателя!

Второй фрагмент из литинститутского мемуара: Андрей был профессионалом, что более чем удивительно, потому что у него не было одной руки. Он играл единственной рукой, положив гитару грифом на колени, извлекая звук большим пальцем и зажимая струны на ладах для образования аккорда остальными пальцами. Это было чудо какое-то! У меня тогда же возникло жгучее желание написать про него рассказ «Однорукий музыкант».

А как в рассказе? Смотрим - и что видим? Меня смутило другое: парень играл на гитаре и пел, сидя прямо на кафельном полу, вытянув вперёд ноги и положив гриф гитары себе на колени. «Разве так играют?» - озадачилась я.

Когда я подошла ближе и разглядела его в джинсах и тенниске, то ахнула: парень был без руки! Левый рукав был пуст и колыхался в такт движениям исполнителя песни. Вот для чего ему пришлось сесть на пол и положить гитару возле себя! Чтобы справляться одной рукой. И он справлялся! Ещё как!

Написано, как видим, по-разному, но по сути одинаково. Просто дан крен в том плане, что в рассказе повествует женщина - и это её взгляд, её видение: «Разве так играют?» - озадачилась я.

И ещё один довольно большой кусок из рассказа - для сравнения, переклички с мемуаром: Большим пальцем парень извлекал звуки, а кончиками остальных пальцев нажимал тычками на струны, создавая тот или иной аккорд, то и дело меняя их положение, как того требовал мотив и его переходы. Мелодия звучала совершенно неотличимо от того, как если бы романс на гитаре играл не однорукий музыкант, а неувечный человек. Я поразилась ловкости исполнения. Это было похоже на фокус, на чудо.

Я показал вам схожие моменты, сравнив их, чтобы вы увидели достоверность описания в рассказе и мемуарах. Это, собственно, одно и то же, но разное - в силу различия жанров. Впрочем, тут всё очевидно. И я не стану здесь надолго останавливаться. Пойдёмте дальше, отодвинув фактологический аспект в сторону.

Теперь я хочу обратить ваше внимание на чисто писательские моменты. Приступая к рассказу, я не знал, чем завершу его. У меня не было финала, концовки. Промучившись какое-то время, я вспомнил одну случайно увиденную сцену в нашей общаге Лита. Захожу в комнату, где у нас происходила пирушка, пока не объявили перерыв, дабы гонец сходил в магазин за добавкой. И застаю Андрея пристающим к одной из дам. Лицо у него красное, но не от выпитого, а от волнения или гнева. Она отстранилась от него, если не сказать - отпрянула, что дало мне основание написать в рассказе: Мы выпили уже за нас, сев за стол. Андрей сразу захмелел, лицо стало розовым, а ещё через минуту он полез ко мне целоваться. Я остановила его, опершись рукой ему в грудь.

И далее:

- Вот так всегда, - сказал с досадой он. - Как гитару послушать, так пожалуйста. А как дать хотя бы поцелуй, так ни-ни...

Эта линия получила естественное продолжение и окончилась логично развязкой: Андрей не захотел или не смог больше жить в общежитии среди молодых и красивых девчат, не имея возможности прикоснуться к ним в прямом и переносном смысле, по причине чего бросил институт и уехал из Москвы на родину. Вероятно, так и было в реальности, потому что на моём втором или третьем курсе он уже не участвовал в застольях, хотя наша компания продолжала собираться в полном составе до самого окончания института.

В возлюбленные ему как персонажу я дал преподавательницу музучилища. Во-первых, мне нужно было профессиональное подтверждение его музыкальных способностей. Во-вторых, я сделал её почти ровесницей Андрея, дабы у них мог состояться полноценный роман. В-третьих, это дало мне прищепку для эффектного конца, или - что в принципе то же самое - вишенку на торте, краткий и ёмкий эпилог:

Не сразу, но я вспомнила про запись в моём смартфоне, сделанную мною в день нашего с Андреем знакомства. Качество звука оказалось достаточным. Я прослушала тот концерт несколько раз. Я включаю его моим студентам. Они восхищаются игрой и пением Андрея. Им неведомо, что он однорукий музыкант.

Скажите, технично всё сделано?! Это и есть профессионализм! Перенимайте опыт, кому нужно, необходимо. Я буду рад, если мои находки, открытия пригодятся вам. Я тоже когда-то учился кое у кого, благодаря чему достиг вершин мастерства. Чего и вам желаю. От всего сердца. 

 

ШЕКСПИРОВСКИЕ СТРАСТИ

Главу или две назад я упомянул в воспоминаниях пьесу «Подарок кортов». Она стоит того, чтобы о ней было рассказано отдельно. Почему? В ней я бросил вызов самому Шекспиру и где-то, в чём-то даже превзошёл его.

Мои читатели привыкли доверять мне, потому что знают, что я словами не разбрасываюсь. Если говорю - значит, так оно и есть.

Вот и тут я не сплоховал! Удача была на моей стороне либо высшие силы. К тому же в ту пору я был влюблён в одну из героинь, а точней - прототипов, и этот женский образ вновь и вновь вдохновлял меня от страницы к странице, от эпизода к эпизоду. Присутствие музы видно, например, вот в этом отрывке:

 

АХЕДЖАК. Смеёшься? Смейся.

Так мила улыбка.

О, яхонт губ! О, жемчуга зубов!

АМАР. А остальное?

АХЕДЖАК. О! Боюсь помыслить.

Прекрасней неба и нежней шелков.

 

Как вы поняли, пьеса в стихах. Местами они рифмованные, но чаще нет. Я и тут следовал нога в ногу за великим английским драматургом. Мне было интересно проверить собственные силы, потягаться с ним. И я, несомненно, превзошёл его хотя бы в одном: я сам придумал сюжет, а он брал готовые средневековые хроники и приспосабливал их для сцены. Это более лёгкая работа, нежели создание произведения с нуля.

Каков у меня сюжет? В некоторой местности соседствуют, враждуя, три племени: таты, корты, моголы. Первые доминируют в регионе. В один прекрасный момент соперники объединяются против общего врага и вторгаются в его пределы с целью захвата территории. Этого никогда бы не случилось, если бы не предательство в стане татов. Подземный ход недругам выдал АхеджАк, священник племени, за то, что хан унизил его перед возлюбленной - АмАр.

В пьесе имеются и другие сюжетные линии. Я расскажу о них постепенно в ходе повествования. Пока же вернусь к означенной выше коллизии. Амар ханских кровей. Она лишилось наследной власти в результате, скажем так, переворота, осуществлённого АбдрашИтом, теперешним ханом племени. Она хочет вернуть себе свой законный статус, для чего также идёт на предательство. Но корты обманывают её, как прежде обманули Абдрашита. Она погибает от их рук. Но это потом. Сейчас дева кружит голову Ахеджаку, зная о его способностях колдуна, что может ей пригодится в борьбе за власть.

 

АМАР. Так отрекись от схимы, фимиама,

будь мужиком, тогда, глядишь, и я...

 

АХЕДЖАК. Молчи, молчи! Ни слова о печальном!

А то с собой не совладаю я.

 

Дальше соблазнительница дразнит его ещё сильнее.

 

АМАР. Представь меня: вот я в твоих объятьях.

Как птица, бьюсь...

 

Священник монашествует, но в нём живо и цело всё мужское.

 

АХЕДЖАК. Пожалуйста, молчи.

Зачем смеяться над несчастным,

несчастным иноком любви?

 

АМАР. Любви?! Ты любишь?! Или показалось?

Мерещится. Старею, видно, я.

АХЕДЖАК. Как КоридА, Амар, я разрываюсь.

Бунтуют дух и плоть моя.

АМАР. Она меж братьями,

а ты меж мной и Богом?

Сойдись в одно

и плоть свою обрушь.

 

Трудно устоять перед такой соблазнительницей, согласитесь. Поистине шекспировские страсти!

 

АХЕДЖАК. Обманешь же, когда и муж законный

вдруг в горле кость. А Тим-то - он не я.

АМАР. А может, ты престрашен только с виду?

Быть может, ты как в стойле тесном конь?

Тогда б и я взбрыкнула кобылицей

и высекла копытами огонь.

 

АХЕДЖАК. Дразнишь спецом?

Дразнишь нарочно?

 

Маленькая оговорка. К тем моим 30-и годам я поднаторел в литературе настолько, что стал припускать в произведениях стёб. Кто-то назовёт его модернистким. Я не стану возражать. Дело не в названии. Мастер виден во всём. И в лексике тоже. Что мы и наблюдаем с вами здесь и сейчас.

Однако продолжим обзор.

Альмисак понимает, чувствует подвох. Ему даже не нужно использовать свой дар ясновидения - и так всё ясно. Но уж очень сильно искушение. И он подчиняется ему, что обманщице и нужно. Она продолжает прельщать:

 

АМАР. Я? И не думала: сама

как в клетке я. На волю хочется,

в полёт, в набег, на вольницу,

в просторы вольные любви и бытия.

 

АХЕДЖАК. Сестра по духу?

Стань сестрой по плоти.

 

Обман сработал. Можно снова подтрунить над жертвой розыгрыша.

 

АМАР. Ого! Да ты почти совсем как я.

Такую смелость редко кто позволит.

Иль это дерзость? Дерзость, а?

 

Колкость в речах возлюбленной ранит Ахеджака.

 

АХЕДЖАК. Как ни зови, но проронил я правду.

И за неё Сармат ещё предъявит счёт.

 

Тут бы остановиться шалунье, ведь цель достигнута. Однако насмешницу несёт. Врать она горазда. Солгать ей ничего не стоит.

 

АМАР. Боишься Стража мира и порядка?

А мне так лучше уж в аду гореть,

чем тлеть при жизни.

Вот и загораюсь.

Уже горю, пылаю страстью я. -

(В сторону) Сболтнула лишнее. Сейчас исправим. -

Страсть к Богу обожгла меня.

 

АХЕДЖАК. Так горячо тебя Сармат коснулся?

 

АМАР. О да, ожог! Того гляди волдырь

раздуется, но я сейчас подую

на ранку - и остынет боль...

Два раза дунула, и всё опять на месте.

ЗдорОва. Не болит. Как у дитя.

 

Я позволил себе столь подробное и долгое цитирование с единственной целью - погрузить вас в атмосферу пьесы. Она тоже вполне шекспировская, и никто из вас не сможет это отрицать, поскольку сказанное мною - правда, т.е. соответствует действительности.

Поглядите вокруг, перетряхните память. Кто из сегодняшних и даже советских драматургов достиг шекспировского уровня? Никто. Нет ни одного такого человека. А я смог. Мне доверили. И я бесконечно признателен судьбе и всем, от кого это зависело, за столь дорогой подарок. Остаться в истории литературы - уже успех. Войти в неё в качестве крупнейшего драматурга современности - вовсе счастье. Потому что такое признание гарантирует литературное бессмертие.

Не подумайте, что я собрался умирать. Просто к слову пришлось.

На месте теперешних режиссёров я ухватился бы за эту пьесу, поставил её и стриг купоны, потому что зрительский поток на неё был бы неиссякаем. Настолько в ней всё хорошо, масштабно, захватывающе.

Однако сегодняшние постановщики предпочитают делать спектакль по миллион раз поставленной пьесе. У них нет либо таланта, либо творческой смелости взяться за новое, неизведанное. Поэтому так плохо всё сегодня на российской сцене. Нудятина. Либо шутки ниже пояса. Либо натужный смех. Впрочем, таков негласный социальный заказ - делать вид, что у маркизы всё прекрасно. И в этом основная причина упадка в театре, кинематографе и остальных видах искусства. Стоящие, я уже не говорю - великие произведения - не востребованы. До них никому нет дела. Больше того, на них агитпропом наложено непубличное вето. Увы, это так. Иначе мы наблюдали бы расцвет культуры, ведь официально цензура отменена - и можно по идее творить, не оглядываясь на существовавшие ранее запреты.

Однако давайте вернёмся непосредственно к пьесе.

Как вам моя главная героиня? Всем женщинам женщина?! Амар вправе войти в мировую художественную галерею лучших женских образов. Она, скажу без преувеличения, не только умеет любить, но для неё любовь и ещё точнее - секс, если применить современную лексику, - самое главное в жизни. Без мужчин она не мыслит своего существования. Но не каждая особь мужского пола устроит её! Её не устроил даже лучший воин Тим, её законный муж. И она справила по нему требу, чтобы смерть поскорее прибрала его к рукам. Ждать долго не пришлось: он погиб в первом же бою. Причём геройски погиб. Тем не менее любвеобильную женщину подвиг не тронул. Она получила освобождение от брачных уз и - главное - приобрела право на нового мужа. И вот требует его от хана, на что тот отвечает:

 

Дать любовь? Сколько хочешь, Амар!

Поступай в мой гарем, и забудешь и горе, и счастье.

Будешь знать лишь её, эту муку с блаженством,

чьё прозванье любовь.

 

 Такой вариант её, естественно, не устраивает.

 

АМАР. Быть сто пятой женой? Ждать сто пятую ночь до рассвета?

Когда юность кричит, когда сила вопит?!

Нет уж, хан, то Амар не утеха.

Дай Амар пусть не ханских кровей,

но достойного мужа.

 

И хан вынужден уступить - даёт ей в мужья АльмисАка, лучшего лучника в племени, красавца.

Кто-то назовёт Амар отрицательной героиней. Я соглашусь и нет. Ею движет не разум, а её горячечная природа. То, что она совершает отрицательные поступки, не является её планом или целью. Ею движут чувства - как любой настоящей женщиной, а не амёбой. И для достижения цели Амар не гнушается никакими средствами. Вплоть до сознательного и преднамеренного убийства.

Здесь, полагаю, надо сделать оговорку. В те далёкие времена подобное поведение не было выходящим из ряда вон. Это мы хорошо знаем из хроник шекспировского времени. Да и отечественная история изобилует аналогичными жестокостями: например, Романовы истребили различными способами всех законных претендентов на российский престол, дабы самим воцариться на нём. И предательство с их стороны тоже имело место, ведь они были ставленниками Запада. Моя Амар также надеется на помощь соседнего племени, но корты, пообещав, обманывают её: вместо ханской власти она получает пучок смертоносных стрел, вонзившихся в грудь.

Это не первая смерть в пьесе. Её жанр трагедия. Первым гибнет выше упомянутый Тим, потом лучший конник Заговран. Ближе к концу находит смерть в бою и сам хан Абдрашит. Равно, как погибают десятки его воинов, занявших круговую оборону. Корты с моголами пробрались ночью в стан племени по подземному ходу и вырезали всех, кто не успел проснуться. У Шекспира жертвы, насколько помню, не столь многочисленны. Я не то, чтобы соревнуюсь с ним в количества павших. Просто мой «Подарок кортов» всем трагедиям трагедия: гибнут и по одному, и массово.

Финал всё же оставляет надежду на победу татов:

 

САИД. Хан, рванулись! Хан, бьются, как тигры!..

АБДРАШИТ. Победите или умрите!

Помогай вам иль черти, иль Бог.

 

В драматургии главный герой должен по закону жанра перемениться в конце событий в свою полную противоположность. Нечто подобное происходит с главой племени - с ханом.

 

АБДРАШИТ. Рано свергла с престола, деваха!

Я своё отстою, победим!

Жаль одно: перепутала плаха,

и секира прошлась по другим.

Бью челом, о прощенье взываю

всех, кого, оболгав, погубил.

Я хотел процветания ханству,

да ростки самолично срубил.

 

Он понимает, что своими несправедливыми действиями ослабил племя. И указывает на причину:

 

Кто же знал, что личина сокрыла

маской друга харю врага.

 

Однако поздно заниматься ревизией прошлого. Надо спасать настоящее. И поэтому:

 

Так умрём же или восстанем,

как из праха. В атаку! Ура!

 

Вы заметили? Здесь стихийно проявились рифмованные строки. Вот, к примеру, более наглядный кусок.

 

ХАН. Саид, сейчас к дозорным!

В миг обернись - я должен правду знать. -

(АХЕДЖАКУ) И если ты соврал, мой друг позорный,

то по кусочкам будешь умирать.

Изрежу лично в бешбармак бараний,

и будешь долго ты вопить, мычать.

А я, как алчные до изуверств пираньи,

скелет от мяса буду очищать.

 

Почему хан столь сердит на Ахеджака? Это объясняет предыдущая сцена.

 

ХАН. Кончай мутить! Мне ясность на тарелке:

что, где и кто, и сколько, и когда.

 

АХЕДЖАК. Дозорные мертвы без перестрелки.

Зияют горла. Хан, беда!

Повырезали всех и на кордонах,

открыт проход, и слышу, как сюда

на войлочных идёт подковах

чужая конница. Беда, беда, беда!

Пять тысяч всадников и много больше пеших,

смыкается ужасное кольцо.

Тревогу бей, и прям сейчас, не мешкай.

И так уж смерти смотрим мы в лицо.

 

Племени грозит гибель, уничтожение. И это отразилось в тексте. Как? Чем именно? Полной, абсолютной рифмовкой!

Признаюсь, сознательно я не регулировал, не выбирал, складывать стихи в рифму или нет. Они рождались сами по себе, исходя из ситуации, в прямой зависимости от происходящего. В этом месте эмоциональный и психический накал вызвал к жизни прямое, неизбежное рифмование.

Вообще, что собой представляет создание произведения? Это зачастую экспромт, а то и сплошной экспромт. Тот, кто пишет в час по чайной ложке, не является талантливым человеком. Он вымучивает из себя текст - как правило, плохой, слабый, негодный. Потому что подобный автор подходит к произведению с линейкой, с заранее заданными параметрами - и силится достичь их, а это невозможно, т.к. шедевр создаётся не столько умом, сколько сердцем. И они согласуются друг с другом лишь при вдохновении.

Когда я приступал к пьесе, то не только не знал отдельных эпизодов, но и всей канвы повествования. Всё, чем я располагал, - желание создать драму или трагедию, не уступающую по достоинствам произведениям Шекспира. Отсюда я и пошёл. Значит, время действия должно быть аналогичным - средние века. Либо даже до них. Что тогда происходило или могло произойти? Вражда племён, набеги и как результат война.

Данная концепция мне понравилась, поскольку обладала достаточным потенциалом, и я приступил к написанию.

В то время я жил в Уфе, где больше всего русских, а также немало татар и башкир. У последних двух народов много общего: почти одинаковые языки, обычаи, кулинарные блюда и т.д. Что рождает предположение: в древние века они были одним племенем либо соседили примерно так же, как сегодня. К ним я добавил монголов, которые у меня стали моголами. И треугольник замкнулся.

Этот триумвират предполагал восточные мотивы, азиатскую красоту женщин и мужчин, что окончательно убедило меня в правильности выбора, ведь в пьесах Шекспира действующими лицами по преимуществу являются европейцы, а у меня будут не они. Эта новизна виделась мне дополнительным плюсом - и я не ошибся.

Данная моя пьеса предполагает грандиозный костюмированный спектакль, ни в чём не уступающий постановкам лучших произведений Шекспира и даже превосходящий их именно этим - восточным колоритом, азиатской своеобычностью персонажей и их особой красотой. Можно даже сказать, экзотикой. Чего стоят, к примеру, мои две красавицы Корида и Амар! Минорная и мажорная женщины, в которых нельзя не влюбиться, едва соприкоснувшись с ними.

С Амар вы уже знакомы. А вот сцена с Коридой. Она рассказывает Альмисаку, как мучилась без него.

 

КОРИДА. Несчастный мой! А я, как я страдала!

Ты веришь - нет, но со скалы меня сняла БанУ.

Я б бросилась с утёса вниз на камни -

как делают орлы.

Чтоб ничего, и пуха не осталось.

 

Хан выдал её за ЗаговрАна. Против её воли. Зная, что она влюблена в Альмисака.

 

Но ты пропал, я думала: Сармат

тебя забрал в свои владенья ночи.

Оплакала и образ твой взлюбила

в приметах брата. Заставила взлюбить.

 

Вы представляете?! Молодая женщина, невеста принуждает себя полюбить брата собственного её возлюбленного! Где, в каком произведении вы встречали подобный образ? Полагаю, нигде! Это мой эксклюзив, моё ноу-хау. Не единственное, замечу, в пьесе.

 

А он подумал: притерпелась

или нашла в нём что-то, что любой

из жён пришлось бы вроде приворота -

не искусить, не уманить.

 

В душе же она продолжала любить Альмисака.

 

Нашёлся ты, но, связана нихаком,

ещё сильней связала я себя

железным словом: делать вид, что сердцу

стал равнодушен моему.

 

Вы видите, какая степень порядочности?! Хлеще, чем у Пушкина: «Но я другому отдана и буду век ему верна». Помните хрестоматийные строки? А тут, у меня, своя хрестоматия - благодаря супружескому подвигу Кориды.

Так продолжалось, надо полагать, несколько лет. И вот Заговран погибает. И что происходит с Коридой? Она, как река, сносит плотину, преграждавшую ей путь.

Альмисак восхищается терпением любимой, не реагируя на её влюблённый порыв.

 

АЛЬМИСАК. Ты сильная. Ты честно продержалась.

А я, как конь, стал спотыкаться и

встал на дыбы, а может быть, на брюхе

проехался до пропасти любви.

Та пропасть ты и брат единокровный.

Взгляни туда: не он ли там стоит?

 

Впрочем, после всего пережитого ей и самой трудно стать возлюбленной Альмисака, тем более его женой.

 

КОРИДА. Здесь никого. Поди сюда, иди же!

Мне непривычно быть с тобой в шатре.

 

Какое целомудрие! Какая чистота души и тела! Это ли не пример для подражания девушкам всех времён и народов?!

Альмисаку понятна её отчуждённость от него, вызванная многолетней отвычкой, а также смертью законного мужа.

 

АЛЬМИСАК. Вот видишь.

 

 Корида хочет вновь полюбить Альмисака, как это было до её принудительного бракосочетания (нихака) с Заговраном. Она даже даёт обещание Альмисаку.

 

КОРИДА. Но я привыкну.

Как душа покинет

пространства эти,

он уже мешать не будет

мыслью.

 

Так считает Корида. Но брат убитого считает иначе, поскольку винит себя в случайной смерти брата.

 

АЛЬМИСАК. Будет.

Мне - он будет.

Одной мы крови,

и эта кровь спеклась.

 

Образ Альмисака, его характер тоже заслуживает более детального рассмотрения. Он не хотел убивать, но убил. Смотрите, как это произошло!

 

ХАН. Вдруг началось признанье

и вдруг же кончилось. Ну-ну. -

Подай колчан. Мне повторить?

 

АЛЬМИСАК. Стрела - моя,

но я не убивал.

ХАН. Понятно: кто-то выкрал,

чтоб запутать

следы и тень на святцы уронить.

АЛЬМИСАК. Никто не крал.

ХАН. Так сам пустил прицельно?

АЛЬМИСАК. Мелькнуло раз, но я соблазн отверг.

ХАН. А новый просверк убаюкал жалость,

и долг, и честь, и совесть, и...

АЛЬМИСАК. Не спал! И целил в корта

поверх голов, но кто-то вдруг толкнул.

ХАН. И так удачно, что свалил, как тигра,

одной стрелой, не целясь, наповал.

АЛЬМИСАК. Всё так и было.

 

Хана не убеждает рассказ Альмисака.

 

ХАН. Чёртова химера!..

Твоя рука, твоя стрела -

и быть тебе в ответе за убийство.

АЛЬМИСАК. Быть - буду. Но - не убивал.

 

Альмисак стоит на своём, оставаясь честным даже перед угрозой смерти. Амар не желает упустить шанса расправиться с ним.

 

АМАР. Какая разница? Виновен! Кары

заслуживаешь смертной всё равно.

 

Хан благосклоннее Амар, благороднее. Решает с приговором повременить.

 

ХАН. Н-да, зачешешь тут затылок.

 

Амар - та ещё интриганка! Брешет почище собаки.

 

АМАР. Да что ты, хан! Всё ясно: он нарочно.

Давно на Кориду он пялился, как бык.

Тут случай подвернулся и, хитрюга,

он отрубил мешавший видеть сук.

 

Абдрашит сбит с толку.

 

ХАН. Казнить? Помиловать?

АМАР. Казнить, и точка!

Кто хану жизнь не дале, как вчера,

спас, разрубив аркан на шее хана?

Он, только он, покойный Заговран.

О, хан, я поняла! Он за тебя, в отместку

убрал его, чтоб вновь не помешал.

Заместо Абдрашита сесть на ханство!

Вот чем ему спаситель помешал!

 

АХЕДЖАК (в сторону).

Вот стерва-то! Сама к тому стремится,

и шаг за шагом ближе к цели той.

Раскрыть коварную её козырной картой?

Нет, пусть уж дальше бьётся, но сама.

 

Вы видите, какое масштабное произведение перед вами?! Какие конфликты, коллизии! Какая сила поступков и глубина искренних чувств! Шекспир? Он самый. Во всяком случае, ничуть не меньше.

Прочтите обязательно пьесу целиком. Я многого не затронул в своём кратком обзоре. К тому же как драматург я создаю зримые сцены: вы как будто посмотрите кинофильм. Настолько всё явственно представлено в тексте. Своими глазами увидите не только героев произведения, но и его достоинства, потенциал. Заранее благодарю вас за проявленный интерес, а Шекспира за то, что подвиг меня на соревнование с ним, результатом чего явилась столь удивительная трагедия!

 

ПО ОТЗВУКУ

Этот метод я знаю от поэта Владимира Цыбина, моего мастера в Литературном институте. Он советовал нам писать стихи именно так: по отзвуку. Как именно? По тому, как отзовётся в душе то или иное чьё-то стихотворение. Таким способом у меня написаны, к примеру, следующие стихи: «Лебединая песня», «Горячий камень на Колдун-горе», «Покоя в мире нет, но есть на свете счастье». Это как бы перекличка с авторами стихотворений, вызвавших эхо.

В данных трёх стихах я откликнулся на поэтический зов трёх разных поэтов. Перечислю их имена в заявленной названиями последовательности: Николай Заболоцкий, Юрий Кузнецов, Александр Пушкин. Они меж собой абсолютно не схожи, но своими строками одинаково сильно поразили меня, пленили и не отпускали до тех пор, пока я не откликнулся по очереди на каждого из них моим собственным стихотворением, в чём-то продолжающим заявленное собратьями либо чем-то оспаривающим их.

Хороший, я вам скажу, метод. Результативный! А главное - точный. Не даёт промашки.

Покажу это на втором из трёх произведений. Вот как оно выглядит:

 

Горячий камень на Колдун-горе

сто лет вздыхает о богатыре.

Кто камень тот сумеет вниз столкнуть,

заветный к счастью разузнает путь.

 

Не раз к нему сходились силачи,

как к озеру стекаются ручьи.

Всяк бревна поднимал, подковы гнул,

но камня даже и не шевельнул.

 

И воротился ко двору ни с чем,

а камень остывает между тем.

О, родина! О, русская земля!

Яви, яви, яви богатыря!

 

Тема кузнецовская, лексика тоже. Вот что значит отзвук! Но стихотворение всё-таки оригинальное. Иначе не стоило бы его и писать. Тем более посвящать Ю. Кузнецову. Он был богатырь в поэзии. Он смог поднять над землёй свой горячий камень. Поэтому как поэт Юрий Поликарпович своеобычен, неповторим. Я всего лишь стилизовался под него. Не более чем. Хотя идея у стихотворения, конечно же, моя собственная. Мой богатырь должен спасти Родину. И я заклинаю русскую землю явить его.

С третьим стихотворением немножко сложнее. Отзвук вызвал Иван Ильин своей книгой «Поющее сердце». Мысль родилась и вошла в противоречие со стихом Пушкина «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Я оспорил позицию Александра Сергеевича, для чего мне пришлось взять тот же ритм и размер, и явилось на свет весьма значительное и совершенно самостоятельное произведение:

 

Покоя в мире нет, но есть на свете счастье!

Изведал счастье я - и вы поверьте мне:

над ним ни человек, ни целый мир не властен,

ведь счастье - сердца песнь в безмолвной тишине.

 

Кто слышал эту песнь, будь свят он или грешен,

кто слышал эту песнь хотя б один лишь раз,

тому открылся мир, тот навсегда утешен,

без видимых причин тот вечно жизни рад.

 

Стихотворение посвящено памяти Ивана Ильина, потому что он произвёл первотолчок, следствием чего стало оспаривание утверждений главного русского гения. Оспаривание предметное, оправданное и потому даже необходимое.

О первом стихе в означенной выше троице говорить не стану, т.к. оно анализировалось в одной из впереди идущих глав. Правда, по другому поводу. И тем не менее. Не хочется повторяться.

Поговорим о другом. О более крупных произведениях и даже глобальных.

Все вы, наверное, знаете лермонтовского «Пророка». Приведу его финальные строфы. Приглядитесь к ним:

 

Когда же через шумный град

Я пробираюсь торопливо,

То старцы детям говорят

С улыбкою самолюбивой:

 

«Смотрите: вот пример для вас!

Он горд был, не ужился с нами:

Глупец, хотел уверить нас,

Что бог гласит его устами!

 

Смотрите ж, дети, на него:

Как он угрюм, и худ, и бледен!

Смотрите, как он наг и беден,

Как презирают все его!»

 

Такое отношение толпы к поэту больно ранило меня - и спустя какое-то время я написал своего «Пророка» и посвятил его моему Мастеру. Приведу стихотворение полностью. Оно того стоит!

 

Не знал поэт, что он - поэт,

сквозь мрак и годы видя свет,

в тиши безгласной слыша глас,

предчувствуя свой смертный час.

 

Он безглаголен был, пока

не началась его пора.

И осенённое перо

струило свет, любовь, добро.

 

Не знал поэт, что он велик,

встречая на страницах книг

свои раздумья, мысли, сны,

страдая от чужой вины.

 

Он был велик, но смертен был

и слишком Родину любил -

чтоб не гореть, не жечь себя,

чтоб жить не мучась, не скорбя.

 

Не знал поэт, что он - пророк,

хотя его устами Бог

гласил о мире, о любви,

о божьей правде меж людьми.

 

Он был пророк, но смертен был,

и час последний наступил.

И умер он, но пыль веков

не тронет золота стихов.

 

Скажите, достойное произведение? Не так ли? Оно примерно о том же, что у Лермонтова, и при этом о другом. Иначе и быть не могло! Дабы избежать вторичности, следовало искать и находить новизну, что и было мною сделано при написании стихотворения.

Что ни строфа, то громкое заявление. Причём мотивированное, оправданное.

Чего стоит уже начальное двустишие!

 

Не знал поэт, что он - поэт,

сквозь мрак и годы видя свет...

 

Простому человеку подобное не дано, равно как и слышать глас в безгласной тишине...

Такая вот высокая заявка с первых же строчек!

Свою смерть, правда, многие предчувствуют. Для этого не обязательно быть поэтом, пророком. При условии, что она случится скоро. Люди особые провидят будущее на годы и годы вперёд. Таковы, прежде всего, поэты. Николай Рубцов, к примеру, предсказал, что умрёт зимой. Так и случилось.

Мой поэт до времени молчит. Надо, чтоб настал его черёд, тогда он и станет пророком, дабы его осенённое перо струило свет, любовь, добро. Чем не лермонтовская концепция? А прежде - пушкинская: «Глаголом жги сердца людей». Помните?

Третья строфа перекочевала в стихотворение из моей жизни. Это я не знал величины моего таланта, встречая на страницах книг свои раздумья, мысли, сны... Меня поистине поражали подобные открытия: то, до чего я дошёл своим умом, вдруг встречалось в какой-нибудь умной книге. Это потрясало меня! Покамест я не понял и не уверился, что так и должно быть в случае со мной - не простым человеком. Осознание собственного величия дало мне орлиные крылья - и дальше я уже легко покорял самые высокие поэтические вершины.

Написать собственного «Пророка» это ли не вершина?! Ещё какая! Кто из наших современников осмелился на подобный поступок и сумел осилить, достичь? А я взял и дерзнул. И мне помогли. Мне доверили. Это доказывает мою кармическую особость. Я не мог не родиться и не стать тем, кем я стал - большим поэтом, выдающимся писателем, непревзойдённым литературным экспертом, крупнейшим драматургом.

Однако этот особый счёт по отношению ко мне распространяется не только на мои права, но и на обязанности. Я должен был сказать в литературе новое слово. Я обязан был создавать такие произведения, чтобы они являлись художественными открытиями. Именно на них я и равнялся всегда, приступая к новой задумке, и всеми силами старался достичь высшей планки, уровня шедевра. И мне есть чем гордиться: таково, скажу скромно, большинство моих произведений. Во всех жанрах. Едва ли не все до одного! - уточню не скромно. Потому что я написал их не сам - мне они продиктованы свыше.

Но, поверьте, это было для меня непросто. Я жил, то и дело страдая от чужой вины. Многие годы, чуть не всю жизнь я был тот самый лермонтовский пророк: и угрюм, и худ, и бледен! И тоже, случалось, слышал в спину и даже в лицо: «Смотрите, как он наг и беден! Как презирают все его!»

А всей причины - моя преданность моему делу, моему глобальному предназначению. Тогда, как основной моей виной и бедой было то, что я слишком Родину любил. И потому не мог жить так:

 

чтоб не гореть, не жечь себя,

чтоб жить не мучась, не скорбя.

 

Ещё лучше или точнее мои треволнения выражены у меня в стихотворении «Поэт и толпа» - во втором глобальном парафразе, родившемся по отклику на пушкинские строки с эпиграфом «Прочь, непосвящённые!» Вот мои страдания:

 

Всю жизнь неприкаянно божий избранник

по свету кочует как вечный изгнанник.

И мучится он, принуждённый романтик,

гонимый толпою бежит от проклятий.

Ни вещие сны, ни волхвы, ни знаменья

не в силах его уберечь от гоненья.

В назначенный час на тропе или в поле 

он снова столкнётся с толпой поневоле...

 

И лишь третья строфа обрывает эту бесконечную муку, возвращая пророку надежды и силу:

 

И снова утешат изгнанника птицы,

и силой наделят его медуницы...

 

После чего он вновь продолжает свой стоический путь изгнанника и избранника:

 

И с правдой земли побредёт он по свету,

оставшийся верным святому завету.

 

Воистину так и было в случае со мной! Высокие планы и низкое продвижение к ним. От стычки к новой стычке, от столкновения к столкновению. С перерывами - благодаря фатуму -  чтобы прийти в себя и собраться с духом для дальнейшей борьбы.

Нет, моя жизнь не представляла собой сплошное борение. Но бороться приходилось, поверьте, очень часто. В том числе с самим собой. Со своими сомнениями, к примеру, в собственном таланте, пока однажды это не прекратилось без моего участия и навсегда.

Не подумайте, что я сложил ручки и поплыл по течению. Ничего подобного! Всё моё свободное время и раньше, и потом было посвящено литературе. Только поэтому я смог написать так много и хорошо во всех моих трёх любимых жанрах литературы. Впрочем, в сценарном деле я также отметился двумя превосходными произведениями, а именно сценариями для полного метра, пока не экранизированными - увы - по причине того, что кинематограф наглухо закрыт для, скажем так, чужих, посторонних, т.е. не вхожих в него с заднего двора, потому что там крутятся огромные деньги. Что ж! Когда-нибудь эти двери тоже откроются - и сценарные работы порадуют кинозрителей так же, как радуют сегодня читателей мои рассказы и стихи. Подождём-с.

Возвращаясь непосредственно к теме нашего сегодняшнего разговора и завершая его, я хочу высказать пожелание: пишите по отзвуку. Этот метод работает как в поэзии, так и в драматургии, в прозе. Например, мой рассказ «Усомнившийся Егор» вызван к жизни «Усомнившимся Макаром» Андрея Платонова, а трагедия «Подарок кортов» навеяна драматическими произведениями Шекспира.

Возьмите приём на вооружение. Тем более, что им уже пользуются успешно и некоторые другие авторы, не только я. Так, к примеру, уфимский поэт Владимир Денисов, сформировавшийся ещё в Свердловске, написал несколько стихотворений по отзвуку от моих поэтических строк. Из довольно большой подборки, опубликованной в «Литературной газете», мне запомнились стихи, вышедшие вот из этой моей «шинели»:

 

Город чужой и люди чужие.

Что я им сделал, скажи?

Смотрят по-волчьи, холодные, злые,

будто они без души.

Иль не они, а я бессердечный?

Может быть, хуже, страшней?

Что ж ты меня не боишься, сердешный,

котик бездомный, ничей?

Что же ты ластишься, трёшься о ногу?

Дай я поглажу тебя.

Знаю, тебе на земле одиноко.

Знаю, живёшь, не любя.

Я бы тебя приютил на неделю,

да не позволит швейцар.

Ну, будь здоров! Если снова приеду,

снова приду на бульвар.

 

Стихотворение написано в Москве - после того, как я переехал туда на постоянное жительство. Столица долго не принимала меня - целых 7 (!) лет. И это тоже можно назвать страданиями пророка. Впрочем, тема сегодня другая - создание произведений по отзвуку. Мы достаточно много поговорили об этом результативном приёме. Значит, пора и честь знать. Встретимся в другой главе и по другому поводу!

 

ТЕЛОХРАНИТЕЛИ

С самого детства возле меня находился, как я теперь понимаю, телохранитель. Пророка следовало оберегать для его предстоящих великих дел. Я понял это совсем недавно, когда стал анализировать моё литературное прошлое и подводить некоторые итоги.

Сейчас вы убедитесь во всём сами.

 

БОРИС КАШАПОВ 

Уже в 1-ом классе ко мне приставили именно такого человека. Его звали Борис Кашапов. Мы сидели с ним за одной партой и жили в одном дворе, даже доме в пять этажей. Школа примыкала к нашему двору. И вот в школьном кабинете с окнами на наш двор идёт родительское собрание нашего класса. Зима. Но форточки открыты. Видимо, душно - народу много. А то и жарко: здание одноэтажное, старой постройки. Отопление щедрое до чрезмерности.

На улице стемнело. Нас под окнами почти не видно. Вероятно, поэтому Борис решил пошутить. Взял и закинул снежок в открытую форточку. Я последовал его примеру. Несмотря на темноту нас всё-таки разглядели и дали нам нагоняй: родители дома, учительница в школе на следующий день. Звали её Евдокия Степановна. Она уже была седая, но мы её любили за доброту и душевность чуть ли не как родную бабушку.

Отругали нас дома и в школе - и мы больше так не шалили. Борис продолжал хулиганить, но по-другому: задирал пацанов - ровесников и старше, вплоть до 3-го класса.

Однажды кто-то задрал меня. Я не успел среагировать ни голосом, ни рукой. А кулак Бориса уже обрушился на обидчика и произвёл такое воздействие, что хулиганивший забыл надолго, если не насовсем, что такое обижать кого-либо. Вот какой был у меня первый друг!

Школа, где всё это происходило, была начальная, так что после 3-го класса нас перевели в другое учебное заведение. И мы с Борисом расстались, т.к. попали в разные школы. К тому же вскоре он переехал из нашего двора в другой микрорайон. Мы больше не виделись.

Уже после школы, а то даже и после армии (неточно помню) - я случайно узнал о судьбе моего первого по счёту телохранителя и первого верного друга. Лет в 17-18 он с дружками совершил налёт на женское студенческое общежитие то ли в нашем, то ли в соседнем городе. Их всех повязали и судили за изнасилование тамошних девчонок. Больше вестей о Борисе до меня не доходило.

Боря, если ты жив, дай знать. Буду рад встрече с тобой, кем бы ты сейчас ни был - хоть мафиози, хоть олигарх, хоть простой труженик! Ты присутствуешь у меня в рассказе «Крестная ноша» под именем Сергея. Вот этот кусок:

Был у меня друг - Сергей. В детстве мы оба были смешно влюблены в одну девочку из нашего двора. Теперь уже не припомню, пожалуй, ни фамилии её, ни имени. Хотя, погодите-ка... Куприянова... Света, кажется, или Ирина. Точно: Куприянова Ирина. Одна из тысячи таких же Ирин - не лучше и не хуже других. Это теперь, а тогда... Тогда все наши с Сергеем разговоры были только о ней, но не о маленькой Ирине - о Ирине большой, о девушке-женщине с этим цветочным именем, напоминающим ирис.

Фантазируя, мы воевали на Третьей мировой и санитарка Ирина перевязывала нам раны. В последнем бою мы заслоняли её от пуль и умирали с улыбкою на лице, ведь она оставалась жить.

 

ЮРА ИВАНОВ

Вторым моим охранником или спасителем оказался двоюродный брат Юра Иванов. Мы вместе пасли деревенское стадо, потому что была очередь нашего дома, нашей семьи.

В стаде вместе с остальными пасся племенной бык дяди Фёдора, нашего соседа по двору. Меня предупреждали об опасности, но я о ней забыл и хлестнул бугая кнутом. Бык взъярился и погнался за мной. Петляя между деревьями, я бежал от него по берёзовой роще, пока не забрался на качели между двумя деревьями, построенные деревенскими парнями для вечёрок.

Был я тогда младшеклассник, а Юра уже учился в классе 8-ом. Он-то и отогнал бичом быка от меня. Его бык устрашился. Юра был бесстрашен и крут. Не по возрасту силён и смел. Это ему потом помогало в стычках с соседней деревней. У себя в Моховом болоте он однозначно верховодил. Юра жил у бабушки с дедушкой постоянно, я же приезжал к ним лишь на лето.

Вот то место из моей юношеской поэмы о нашей замечательнейшей деревне, где за мною гонится бык:

 

О нраве буйном чёрного бугая

соседнего Савельева двора

дед наказал мне помнить, плеть вручая,

какой бы подивились кучера.

Гнал стадо дед на пастбище. Шёл сзади

я. Приотстал Савельев бык.

И больно я острастки ради

хлестнул его, наказ забыв.

Глаза бугая вмиг налились кровью.

Отпрянул я - бык ринулся ко мне.

Бежал, как угорелый, я по полю.

Дрожь била по моей спине.

Всё ближе раздавался топот.

Как бык, за мною гнался страх.

И если бы не одинокий тополь -

лежать тут мне в его ногах!

 

В действительности быка отогнал брат, как сказано выше. В поэме почему-то написалось иначе. Хорошо, что в мемуарах речь зашла и об этом: всё встало на свои места.

 

ИКОВСКИЕ РЕБЯТА, или ДВА ЛЕОНИДА

В армию я уходил из Уфы. Там республиканский призывной пункт. Из г. Октябрьского нас туда привезли человек восемь. Костяк составляли иковские ребята - те, что жили близ нашей реки Ик. Они все и всегда хулиганистые. Эта слава о них передаётся от поколения к поколению.

Они как-то быстро заявили о себе и тут, в Уфе. Их призывники из других населённых пунктов опасались и даже побаивались. В том числе - ребята из уфимской спортроты.

Так сложилось неслучайно. Я сам видел одну драку. Кто-то рыпнулся на иковского Лёню-блондина. Мелькнули несколько раз его руки и ноги - и двое или трое остались лежать на земле.

После этого случая, куда бы он ни заходил, все перед ним расступались. Спортсмены-разрядники тоже.

Со мной в новосибирскую учебку ушёл другой Леонид. Был он брюнет либо шатен -  в точности я не запомнил, потому что по прибытию в часть нас всех обрили наголо, и волосы отрастали долго. Зато я и теперь помню его смелость. Этот Лёня тоже был из иковских и продолжал держать марку и в нашей воинской части. Причём был всегда справедлив. Если встревал, то только на стороне правды. Его внушительных кулаков, а то и просто тяжёлого взгляда всегда хватало, чтобы конфликт затух, едва начавшись.

Раза два он вступался и за меня, не дав земляка в обиду, за что я, конечно же, благодарен ему, потому что ещё не известно, справился бы я сам или нет, ведь там были и форменные здоровяки, много крупнее и, вероятно, сильнее меня. А Лёня их осаждал уже одним своим насмешливым окриком или одёргивающей насмешкой.

После карантина нас распределили в разные части - и я Лёню больше не видел.

Увиделись мы с ним случайно лишь после армии. В г. Октябрьском - на родине - я шёл по нашему Бродвею, чем у нас является моя родная улица Герцена, и вдруг увидел его. Мы тепло поздоровались, коротко и радостно обмолвились о житье-бытье, и дальше пошли каждый своей дорогой. Всё, что я успел на прощание, - пожать крепко руку Леониду в знак благодарности и пожелания счастья.

О дальнейшей его судьбе я ничего не знаю. Хочется верить, что жизнь сложилась у него хорошо во всех отношениях. Ведь он заслужил самой лучшей доли своим неисправимым благородством и смелостью.

Леонид косвенно присутствует в моих армейских рассказах и в «Крестной ноше». Без него их могло не быть! Он был весельчак, балагур.

 

ДЕНИС ЗАКРИЕВ

В среднем и старшем звене школы меня никто не опекал. Причиной, вероятно, было то, что я занимался спортом и мог дать сдачи в принципе любому.

В 13 лет я стал чемпионом Башкирии по лёгкой атлетике, включая бег на короткие и длинные дистанции. Меня стали разрывать на части различные тренеры, заманивая в свою спортивную секцию. Я попробовал себя в лыжах, боксе, самбо, футболе и остановился на последнем. В футболе я достиг достаточно больших результатов: стал капитаном юношеской сборной города. Некоторые мои голы, забитые из-за штрафной линии, друзья до сих вспоминают с восторгом.

Словом, я мог сделать внушительную спортивную карьеру. Но после школы поступил на учёбу в Челябинский институт, а в нём не оказалось футбольной секции, хотя многие другие были. И моя карьера футболиста завершилась, не достигнув пика.

Зато тут появились новые мои телохранители. К ним я могу отнести рабфаковца Серёгу Дубашевского, с которым мы жили в одной комнате и о ком я написал рассказ «Письма матери».

А ещё больше меня оберегал уже одним своим присутствием следующий мой сосед по комнате Денис Закриев. Он был чеченец. Красивый и благородный чеченец, мастер спорта по ручному мячу. Едва поступив на первый курс, он единолично дал отпор нескольким старшекурсникам - и те зауважали разом его, а потом и весь наш курс.

Стычек в дальнейшем не было. Кроме одной-единственной, после чего Денису и мне пришлось покинуть институт. Этот инцидент я описал в рассказе «Роза». Но в нём много вымысла. На самом деле Денис начистил морду председателю студсовета - рабфаковцу, уже отслужившему в армии, - за то, что тот дёрнулся с кулаками на меня.

Дорогой Денис! Ты был наш (и особенно мой, как оказалось) оплот, гласный и негласный. Объявись! Очень хотел бы свидеться с тобою. Надеюсь, что ты в порядке. Несмотря на противоречивые слухи о тебе.

 

ВАСИЛИЙ КИСЕЛЁВ

После армии я поселился в Уфе, потому что поступил на учёбу в тамошний университет. Несколько лет меня никто не опекал. Ни личным присутствием, ни даже наличием в моей жизни. Потом я познакомился на турбазе с Василием Киселёвым. Он был обыкновенный сварщик, но самой высокой квалификации. Мог произвести сварочные работы на трубопроводе в рост человека и на пустяковой рабице. Очень хорошо зарабатывал (по 600 рублей в месяц при стоимости буханки хлеба в 20 копеек) в длительных командировках на трассе. Разъезжал в отпуске только на такси. Ни разу не прокатился ни на автобусе, ни в трамвае или троллейбусе. Это было до «перестройки», когда работникам ещё выплачивали честную и справедливую зарплату.

А ещё Василий был отменный рыболов. Настоящий профессионал. Не то, что я - дилетант, любитель. В дальнейшем я не пропустил с ним ни одной рыбалки. Все реки и озёра объездили близ Уфы! Ну и в гости, конечно, ходили друг к другу, дружа семьями. Это он упомянут у меня в стихотворении, а точнее - поэме «Не может быть»:

 

Поехал к другу. У него высотка:

с балкона месяц трогаешь рукой,

особенно - когда в достатке водка,

а на душе погибельный покой.

 

Всего однажды попал я с ним в переделку. И он оказался на высоте. Посрамил нашего обидчика с уголовным прошлым. Рецидивист мог в любой момент вытащить нож. Но мускулистый, а главное - бесстрашный Василий двумя словами остепенил бандюгу.

Недавно у Василия случился инсульт. Речь удалось восстановить, руки-ноги тоже двигаются снова как положено. Тем не менее я желаю тебе, мой уфимский друг, здоровья и ещё раз здоровья, а также долгих и счастливых лет жизни. Ты очень хороший человек. Сегодня таких единицы!

 

АЛЕКСАНДР ИГНАТОВ

Неприятный случай произошёл однажды там же, в Уфе. Дело было летом в начале «перестройки». Я возвращался домой с ночной подработки грузчиком. Было часа четыре утра. Или пять. Город ещё спал. Но уже рассвело.

Я шёл пешком по совершенно безлюдной улице. Вдруг впереди показались двое и пошли через трамвайные пути мне наперерез. Как оказалось, это были первые наркоманы, которых потом стало в разы больше. Особенно - в уфимском т.н. цыганском дворе, откуда вышла в певицы всем известная Земфира.

В те дни у меня гостил шурин. Он недавно окончил военное училище и был мускулист, как Шварценеггер. Вдвоём мы обратили налётчиков в бегство. Признаюсь, один я бы вряд ли с ними справился. Мне повезло! Высшие силы снова оберегли будущего пророка.

Мой защитник Александр спустя годы стал главным героем моей антибандеровской пьесы «Отец и сын», в том числе потому, что в своё время он жил там, на Украине. А его отцу целиком и полностью посвящён рассказ «Вениамин».

Так вот жизнь писателя совершает неожиданные повороты, чтобы через время одарить его выдающимися произведениями искусства. Спасибо всем и каждому, кто раньше или позднее этому поспособствовал!

 

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Вскоре после описанных выше событий я переехал на жительство в Москву. На смену уфимскому периоду жизни и творчества  пришёл московский. Он начался в сентябре 2004-го года и длится по сей день.

По этой причине писать о нём в мемуарах считаю преждевременным.  

В дальнейшем я расскажу лишь о некоторых произведениях московского периода. Причём сделаю это в отдельной книге. Так что встретимся там.

Предыдущую же книгу (которую вы только что дочитали до конца) для её последующей идентификации на Сайте высокой литературы и вообще переименую в «Уфимское Болдино» - по названию одной из центральных глав, дабы прежнее наименование стало служить прямому своему назначению - для обозначения жанра: литературные мемуары.

10.10.2026 г.