Глава 1.

 

Я всегда представляю себе, как этот процесс должен протекать внутри. Раз или два на дню я обязательно ловлю себя на том, что невольно пытаюсь воссоздать ход обработки бумаги в своём воображении, и мне кажется, я исполняю этот мысленный танец на «отлично». Всё дело в темноте. Темнота - кожух неизвестности, темница страхов, ложь измен.

Мы смотрим вглубь тёмной комнаты, когда нам четыре года, и мы вдруг дома одни, и наш крохотный рассудок не в силах нарисовать картину, что может жить в этой темноте. Нам легче включить телевизор. А потом и большую люстру под потолком. Забраться с ногами на диван и от всей души надеяться, что родители вернутся до того, как сон сморит нас или по телеку закончатся передачи. Это сделать куда проще, чем попытаться представить образ, таящийся в глубоководной тьме.

Точно так же и здесь. Раньше люди моей профессии занимались, что называется, кустарничеством - несмотря на то, что среди них встречались непревзойдённые профессионалы, лучшие из лучших, как часто я слышу в рекламе очередного боевика. И уж если провести параллель с Гойей и Сальвадором Дали, то можно с уверенностью сказать: они достигли высочайшего мастерства. Естественно, их самоотверженность заслуживала двусторонней награды: во-первых, эти люди могли нести ответственность за каждый снимок; во-вторых, им было позволено наблюдать рождение картины наяву. Весь процесс, от начала до конца.

К сожалению, я включился в мир фотографий уже тогда, когда ручной способ уподобился древним динозаврам и оказался за пределами времени, а проще сказать - умер. Я с первых же дней сел за свежий процессор фирмы «Фуджи», оглядел клавиатуру, получил сносное представление о «кишках» и оснастке принтера, и дальше - мог чесать свой собственный нос. То есть дальше носа я и не мог видеть, а происходящий внутри процесс оставался для меня мифической загадкой. Если я и представлял себе события внутри, то опираясь лишь на механическую сторону, а остальное дорабатывал мой мозг. Ведь всё, что там перемещалось, находилось в кромешной темноте, поскольку даже дилетанту ясно, что лучик света - мгновенная смерть для фотобумаги.

Иногда, при большом объёме отпечатков, когда на валах и шестерёнках машины собиралась грязь, я слышал тихий, протяжный скрип. И-и-и-н, И-и-и-н, И-и-и-н. Как заезженная лошадка. И в такие минуты мой мозг сразу же начинал работу, обнаруживая неизвестную мне тягу к высокому творчеству, чем является осмысление, постижение. Я представлял, как шестерёнки трутся друг о друга, а их зубья аккуратно вваливаются в пазы; как несколько насосов поочередно подгоняют в рабочие баки глотки свежей химии; как валики траков плотно обхватывают ленту бумаги, словно изголодавшийся любовник обнимает ладонями фотографию женщины; как длинная бумажная петля, извиваясь, неторопливо тянется сквозь все внутренности процессора, пока не приблизится к резаку, и можно уже наблюдать конечный результат. Сходно с перевариванием пищи, не так ли? Только в случае с человеком выходной продукт вряд ли кто-то назовёт шедевром. Иногда мне кажется, что в этом вся наша жизнь: в жажде поглощать и нежелании оборачиваться.

С фотографией всё обстоит по-другому.

 

 

                                                       Глава 2.

 

После обеда приехал Лёня Ефремцев. Он был весельчак и скор на слово, как все шофёры. От него всегда пахло машинным маслом и ещё одеколоном.

- «Рынок» на мази? - улыбаясь, спросил он с ходу.

- Куда ему деться!

Я ногой выдвинул коробку с заказами и подтолкнул в его сторону. «Рынок» означал торговые точки нашей фирмы, разбросанные по городу.

Он подхватил внушительного вида коробку с выпирающими из неё конвертами со снимками и удалился.

Я продолжил работу над дневными заказами. Их объединяло одно: все они так или иначе не должны были задержаться в фотосалоне  дольше сорока минут. Быстрота способ отменной конкуренции. Фото за сорок минут! - гласила наша реклама на входе.

Этого срока вполне хватало мне, Серёге Арсланову и Володьке Кашину - моим сменщикам. За два года машина заставила нас вызубрить назубок все тонкости её работы. Принтер представлял собой укомплектованный со знанием дела аппарат с сортировщиком на верхней крышке - рядом с резаком. Через две улицы от нас стояла ещё машина, там сортировщик подгонял заказы прямо к оператору. Экономия времени, признак прогрессивной конкуренции. Мне же это не нравилось. Жизнь моя и без того состояла из сидячих моментов, чтобы пренебрегать возможностью поразмяться возле сортировщика, проверяя, не вышло ли на заказе какого-нибудь дефекта - неожиданной соринки на улыбающейся рожице или прилипчивого волоска на каждом кадре.

- Новая партия, - приёмщица заказов Марина Кудрикова показалась из-за угла аппарата, держа в руках коробку из-под проявителя. - Сверху Селезнев. Нудный мужик. Постарайся с ним.

- Постараемся. - Я знал Селезнева. Из тех, кто придерётся к положению солнца на небе, требуя либо убрать его за кадр, либо срезать плату за отпечаток, раз уж вы всё равно ни черта не можете, шарашкина контора!

- Если попадётся что-нибудь такое, - заговорщицки улыбнулась Марина, подразумевая пикантные фото, - ты меня позови, ага?

Она одарила меня шаловливым взглядом и развернулась всем своим фигуристым телом, чтобы вернуться к кассе. Я проследил за ней глазами. Симпатичная, сексуальная, с вываливающимися из приоткрытой блузки грудями, в юбке, плотно обтягивающей внушительную корму. Марина - идеальный вариант для нашего босса, Валерия Коновалова. Ценный объект для привлечения клиентов со всего города. Я подумал, тянуло бы меня к её распахнутым грудям и крупному заду, будь я просто клиентом? Вероятно, да. Коновалов, во всяком случае, знал в этом толк.

Я с усердием взялся за Селезнева - нудного мужика. В принципе, мне было до его нудности как до войны в Израиле - претензии клиентов редко меня касались. Только самые дотошные - твёрдо настроившиеся дождаться босса - доставляли мне некоторые хлопоты. Но надо отдать должное Коновалову, он знал толк не только в сексуально-взвинченных девицах. Он прекрасно понимал: когда человеку просто так  хочется пропитаться злостью, то он всегда найдёт для этого повод. И только главный закон любого коммерсанта - клиент всегда прав! - вынуждал Коновалова становиться на сторону капризничающего заказчика.

Я «отшлепал» Селезнева и взглянул на часы. Без пяти шесть. Скоро фотосалон закроется, и я останусь здесь один до самого утра. Я уже предвкушал наступление этого времени, когда со всех точек Лёня Ефремцев привезёт заказы, и моя коптёрка будет напоминать склад маленьких частичек судеб, схваченных плёнкой моментов. Я любил это время. Именно оно, в конечном итоге, сделало со мной то, кем я стал. Я бы назвал это фототерапией.

 

 

                                         Глава 3.

 

Мне нравилась моя работа; но ничто не могло сравниться с ночным одиночеством, когда я оставался один на один с заказами. Не могу точно вспомнить, когда именно я вступил в фазу нездорового возбуждения от развернувшейся перед моими глазами жизни. Быть может, в тот момент, когда я стал, с лёгкого языка наших приёмщиц, исключительным профессионалом. И мои отлаженные, машинальные действия не вызывали во мне скрытого дискомфорта.

Мы работали по сменам - одни сутки труда, двое отдыха. Я знал, что мог бы справляться с заказами и с одним сменщиком, - с некоторых пор работа стала для меня самой жизнью.

В девять часов Лёня Ефремцев подкатил свою «девятку» к дверям фотосалона и выгрузил из неё коробки с заказами с точек.

- Лабай, Филимон. Удачный денёк. - У него всегда был удачный денёк, даже если заказы едва просматривались на дне коробки.

- Это радует. - Я уже снял свой бэйджик, на котором значилось: Филимон Ряскин, оператор, и перестал быть оператором Филимоном Ряскиным, а стал просто Филимоном Ряскиным.

- Хотел купить тебе пива по дороге, да вспомнил, что ты не пьёшь на работе,- сообщил Ефремцев.

- Выпивка мешает сосредоточиться,- назидательно произнёс я.- Главное, хватило бы сигарет.

- Ну, ладно. Тогда я сваливаю. Закрыть тебя?

- Да.

Лёня Ефремцев вышел за дверь и навесил на неё амбарный замок. Через окно я видел, как его машина вырулила со стоянки и рванулась к проспекту. Я пересёк рабочее помещение и зашел в небольшую комнатку, где у нас стояла газовая плита. Я сварил себе кофе, съел пару бутербродов с колбасой, выкурил сигарету. Затем направился к застывшему в режиме ожидания процессору. И началась моя жизнь.

Я знал, что ребята - мои напарники - стремятся выполнить работу как можно быстрее, после чего заваливаются на стоящий у стены топчан и дрыхнут оставшиеся часы до утра, пока в девять ноль-ноль не приходит Леня Ефремцев, чтобы забрать отпечатанные за ночь заказы. Мои же рабочие часы растягивались вплотную до самого его приезда. Раньше и я был, как мои сменщики. До тех самых пор, пока фотография не пожрала мою душу. Я их понимал - у обоих семья. Мне же никто не мог помешать как следует выспаться днём. Если уж на то пошло, я мог вообще не спать. Иногда мне казалось, что я ощущаю в себе силы щёлкать кнопками вечно. Как сумасшедший писатель. Только я выводил на свет сразу уже готовые произведения.

Первый же заказ заставил меня испытать минутное разочарование. Оно быстро развеялось: я уже научился обнаруживать в повседневных кадрах тончайшие элементы различия. Я давно смирился с тем, что народ нашей страны не устает блистать противоречиями. Все эти непрерывные дебаты о скудости нашего существования, низкой заработной плате, упадке вместо ожидаемого расцвета. В то же время фотографии раскрывали передо мной картину общенациональной, нескончаемой гульбы. Порой я давился со смеху, когда видел на снимках неутомимые попытки новоиспеченного фотографа поймать в объектив осоловевшие от алкоголя рожицы. Как правило, передний план занимала бутылка, а лица составляли вторичную декорацию - они как мошки вокруг лампы, изо всех сил лезли в фокус, чтобы потом с чувством гордости демонстрировать снимки родственникам (здесь предполагается аханье и восторженные возгласы). Я даже мог слышать хмельные их реплики:

- Давай, снимай, чёрт тебя дери!

- Левее возьми, меня срежешь!

- Голову, голову не откуси.

- Пригнись, не в цирке, наверное...

Я отшлёпал плёнку, выдернул её из рамки, отправил на крышку над дополнительными баками. Сел, вынул второй заказ. Иногда попадались прямо-таки идиллические картинки. Порой - однообразно-каменные физиономии на фоне какого-нибудь старого настенного ковра, вызывающие у меня досадную ухмылку. Я уже всё видел в рамке для негатива. Редкие заказы задерживали меня возле сортировщика - это были либо настоящие шедевры, в непрофессиональном понимании (от этого они казались ещё колоритнее), либо чёрная хаотическая неразбериха. Я долбил кадры, где люди менялись местами, усаживаясь перед объективом, время от времени кто-то выпадал из общей компании, и его место занимал другой. Эту компашку не назовёшь оригинальной: напряжённые, невыразительные лица, как по специальной подборке, все озабочены лишь тем, чтобы не мигнуть в ответственный момент и не выйти кривым или подслеповатым. Как вариант не исключены - слова одобрения и вялые аплодисменты после щелчка.

- Давайте, давайте, снимайтесь,- словно поторапливая их, пробормотал я в своей освещённой комнате без окон.- Ваша любовь к фотоискусству - мой стабильный заработок.

Они не услышали моих слов - продолжали без устали меняться местами, создавать выразительные гримасы, прежде чем фотографироваться.

Позади меня раздалось призывное пищание - пять раз кряду и - молчок. Проявочная машина. Я встал, открыл крышку бункера, впихнул туда очередной «лидер» с двумя прилепленными к нему скотчем плёнками, захлопнул крышку. Прислушался к звукам внутри. Проявочная машина отличалась особой капризностью. По-видимому, ещё при сборке в неё было заложено ощущение значимости: некачественную фотографию всегда можно «перебить» - задавить пурпур, убрать синьку, выровнять желтизну, так как плёнку вторично уже не прогонишь. Периодически машина обижалась и выплёвывала перекрученные, зажёванные плёнки. По какой причине она это делала - тайна. Я всегда в такие моменты думал о людях, отдавших плёнку в наш салон. Мне было жаль их. Иногда случались очень памятные события: свадьбы, торжественные приёмы, похороны - ситуации, которые не могут иметь ни продолжения, ни повторения. Проявочная машина, как назло, испускала в эти минуты затаённую злость. Мне было жаль людей, но я припоминал прибаутку, что тот, кому не досталось в магазине колбасы - человек вредный.

Машина гудела ровно и монотонно. Никаких лязгов или громыханий, свидетельствующих об её отвратном расположении духа, я не заметил.

- Кушай справно, - наставил я её на путь истинный. - Не бузи.

Машина не думала бузить, и я вернулся за принтер.

Как-то раз у меня возникло желание завести личный альбом, куда я вносил бы наиболее приглянувшиеся мне фотографии, дублируя их за свой счёт. Я колебался до сих пор. Не знаю, что меня сдерживало. Быть может, осознание того, что альбом не в силах отразить свежие впечатления, получаемые мною, когда агрегат начинает выстреливать кадры из резака. Но иногда снимки стоили того, чтобы быть увековеченными.

Вот, например, сейчас. Женский силуэт на негативном ярко-зелёном фоне, - после прохождения через проявитель он станет огненно-красным, как флаг СССР. Красный цвет всегда меня возбуждал, уж не знаю почему. Я отрубил петлю и закурил, ожидая, когда последние кадры покинут накопитель. Потом с зажжённой сигаретой подошёл к сортировщику.

Она была с обручальным кольцом, но из этого не следовало обязательно, что снимал её муж. По крайней мере, очень редко я мог видеть подобную улыбку на женских губах в семейные фотомоменты. Хотя, кто знает. Она была в свободном, зауженном в талии, чёрном платье, ярко контрастирующем с красным фоном, сидела на высоком стуле, приняв раскованно-обворожительную позу. Она была красива, как бывают красивы женщины, впервые изменившие мужьям и осознавшие, что не чувствуют по поводу этого никаких угрызений совести.

- Будь счастлива, киска,- нежно сказал я женщине на фотографии, не подозревающей сейчас, что кто-то посторонний оценивает её прелесть.- Ты молода и прекрасна. Что ещё нужно, чтобы чувствовать  себя счастливой!

Я отправил фотографию в конверт, разложил остальные заказы, вернулся за рабочее место.

Люди экономили на плёнках. Это случалось и раньше. Теперь, когда цены стали ещё выше, такие случаи участились. Я встречал заказы, которые начинались новогодними поздравлениями с ёлкой, Дедом Морозом, а заканчивались утренником по случаю окончания этим же ребёнком детского сада. Летом много надежд возлагалось на «северян»: им было плевать на лавинообразно растущую инфляцию, они отдавали плёнки не глядя - проявить и распечатать все кадры по одному экземпляру. Подобные заказы мне нравились. Не было геморроя, как любил выражаться по такому случаю Сергей Арсланов.

Лица мелькали, заказы следовали один за другим, машина гудела ровно, давая понять, что намерена отработать всю смену до конца без каких-либо сюрпризов. Ночь медленно катилась по своему рабочему графику, и люди-судьбы ненадолго задерживались у меня в гостях, чтобы подарить мне частичку себя.

 

                                                   Глава 4.

 

Выходные я провёл ни так, ни сяк. Постоянно ловил себя на том, что душа моя тянется к коптёрке в центре города. Я смотрел телевизор, пил пиво, разговаривал сам с собой, гулял по улицам, написал письмо матери в другой город. Выходная программа меня изматывала. Дни тянулись, замедляемые моим ожиданием. Так всегда бывает, я заметил это ещё в школе: стараешься максимально приблизить момент экзаменов, чтобы потом быстренько перепрыгнуть через них, а вместо этого видишь полную остановку времени.

Когда подошла моя смена, неделя Марины Кудриковой миновала, её сменила Ирина Галичева - симпатичная девушка изысканных нравов. Коновалов и тут проявил природную изобретательность: сексапильная Марина уступала место сдержанной Ире. У них были даже свои постоянные клиенты, выбирающие недели в соответствии со своим понятием прекрасного. Кому-то нравилась будоражащая воображение Марина, кто-то приходил в восторг от колоритно-строгой и сдержанной Иры. Она была похожа на вчерашнюю студентку университета - собранную, красивую, знающую себе цену, не чуждую флирта, для чего она способна принять образ женщины-змеи. Женщины-змеи всегда были в моём вкусе. Если бы у меня был выбор, я бы предпочел навсегда неделю Ирины Галичевой.

Дождавшись обеденного часа, я приготовил две чашки кофе и вышел из рабочего помещения к кассе. Обеда как такового у нас не существовало (ещё один нюанс  конкуренции), но человеческая природа не позволяла нам забыть о том, кто мы есть, и что именно люди создают роботов, а не наоборот.

Я протянул одну чашку Ирине и уселся с другой рядом с ней. С Ириной я мог поговорить душой. Не то чтобы Марина подавляла меня своей раскрепощённостью, просто такая у меня натура: мало ей одной женственности, подавай интеллект.

- Сегодня что-то вяло, - заметила Ирина, отхлёбывая из чашки. - Народ как уснул.

- Инфляция,- ответил я, мельком оглядев  салон. - Смотрела последний заказ?

- Нет. Что там?

Всплеска нездорового любопытства, как у Марины, я не заметил, и это мне тоже в ней нравилось.

- Кто-то приехал с юга,- кисло ответил я.

Она нагнулась, её стильный пиджак оттопырился вместе с блузкой, и я невольно заметил нежную мягкость груди.

- Этот? - вытащила из коробки с готовыми заказами набитый конверт.

- Ну да.

Она достала фотографии с моря и стала их разглядывать. Пару раз мечтательно вздохнула. Я её понимал. На нашей работе не больно разживёшься, чтобы иметь возможность прокатиться  на юг.

И я оказался прав.

- Моя голубая мечта,- проговорила Ирина, не поднимая глаз.

Я не ответил, глотнул кофе и принялся за булочку.

- Зарплата по современным меркам грошовая. - Она пожала плечами.- С другой стороны, хорошо хоть так. Другие вообще без работы.

- Тебе нравится здесь работать?- спросил я.

Она оторвалась от снимка, на котором мужчина и женщина преклонных лет стояли на фоне зеленоватых волн, заполнивших мир до горизонта.

- Нравится, не нравится, - ответила она минуту спустя.- Всё одно лучше, чем на прошлой работе: там я только и получала нагоняй от начальства. Ну, а ты? - в свою очередь спросила она, глядя на меня странным, изучающим взглядом, который всегда заставлял меня тушеваться, хотя я этого и не показывал.- Тебе-то самому как?

- Я другое дело!- В моём голосе прозвучала уверенность, которую кусок булки во рту только усилил.- Я работаю сдельно. Зарплата приличная. Центр города, что ещё сказать. Думаю, ничто не отобьёт у людей охоту фотографироваться.

Я немного покривил душой. Доходили слухи о новой технологии, медленно, но верно наводняющей страну. Коновалов успокаивал. Если такой аппарат и появится в нашем городе, считал он, то цена за фотоснимок отпугнёт любого клиента.

- Но ведь ты не думаешь, что будешь сидеть здесь всю жизнь?- оторвала меня от раздумий Ирина, и я удивлённо на неё уставился. Мне ни разу не приходило в голову ставить вопрос вот так, ребром. Всю жизнь? А что заключает в себе это слово? Дни между рождением и смертью? Время, когда не знаешь, что может случиться завтра: развалятся планы или рухнет страна? Правильно ли сейчас думать о будущем?

- Не знаю,- ответил я честно.

В салон вошла женщина, на ходу вынимая из сумочки плёнку. 36 кадров, механически отметил я. Зарождение удачного заказа. Ирина Галичева тут же отставила чашку с кофе и занялась работой.

Иногда мне нравилось наблюдать за клиентами. В периоды бездействия я выходил из коптёрки и усаживался на стул рядом с Ириной, подперев подбородок руками. Здесь можно было встретить самых разных людей, которых не увидишь, даже если полдня будешь мотаться по городу. Приходили красивые люди, странные люди, упитанные и тощие люди, люди-весельчаки, подвыпившие люди, увечные люди, медлительные люди, люди, заглядывающиеся на приёмщиц, люди бандитской наружности, добрые люди. Кто-то мог бросить в мою сторону недоуменный взгляд, вероятно, задаваясь вопросом, кто я и почему здесь сижу? Но бейджик на моей груди мгновенно прояснял ситуацию, и в их глазах я мог заметить небрежное: «А-а, это тот самый, кто всё и делает».

Я усмехался про себя. Я не просто это делаю, неприметная гражданка или неприметный гражданин, я держу вас в руках. Я убеждён, что на каждом снимке сохраняется кусочек души того, кто пойман в объектив. Я держу в руках ваши души, изрыгаемые резаком, прошедшие до этого через проявитель, отбелку, воду и сушку. Я держу вас, я знаю вас, я вас помню. А вот меня никто не знает. Я иду по городским лабиринтам и вижу людей, про некоторых из которых я мог бы сказать что-то особенное, и им невдомёк, что может означать мой быстрый взгляд из-под век. Они не в силах представить, что кто-то посторонний знает о чём-то личном в их жизни.

А я знаю. Личность - всего лишь понятие, одна капля в потоке жизни, но я уже твёрдо ухватил прыгающий шланг и направил поток в нужную мне струю.

Что это сулит мне?

Неправильный вопрос. Что может сулить это им?

 

 

                                                   Глава 5.

 

Воскресенье - день ревизии. В узком смысле этого слова. Обе машины забивались смердящим болотным дермецом, они требовали к себе должного отношения. По воскресеньям салон был закрыт, поэтому тот из операторов, чья смена приходилась на этот день, должен был уважить аппараты, обеспечив дальнейшую бесперебойность их работы.

С утра я пришёл пораньше. Отключил обе машины, слил использованную химию из баков, вытащил фильтры, отнёс их в ванную и залил водой. После этого занялся траками: осторожно выудил их из гнёзд машины и тоже отправил в ванную отмокать. Включил аппараты, прокачал насосы. На проявочной машине насос проявителя сбился на два деления. Я устранил неточность. Сзади истошно завопил принтер. Оглянувшись, я увидел на табло категоричную надпись: НЕТ PS. То есть, по-нашему, стабилизатора. Или, совсем уж по-простецки, воды. Набрав в свободное ведро воды, я влил все десять литров в дополнительный бачок.

- Жри H2O,- сварливо ответил я призывно вопящей машине.- Не захлебнись свежачком.

Я вернулся в ванную и принялся чистить траки, соскабливая с валов жёсткой зубной щёткой накопившуюся грязь. Когда траки обрели первоначальный вид, кто-то загрохотал входной дверью.

Было 1.06. Поэтому это мог быть только Лёня Ефремцев. Вместе с ним в помещение вошел Андрей Байдаков, наш незаменимый управляющий. На его универсальные плечи, ещё сохранившие следы спортивных тренировок, ложилось множество обязанностей. Он заведовал химией и бумагой, расход которых мы усердно вносили в специально отведённый для этих целей журнал; он рыскал по городу, подмечая места для открытия новых торговых точек; он также поддерживал связь с единственной в своем роде московской фирмой, занимающейся ремонтом «глюкующих» аппаратов. На моём веку принтер «глюковал» дважды, и один раз - по моей вине. По неосторожности (больше по неопытности) я сбил настройку линз, и Марине с Ирой приходилось очень долго объяснять недоумевающим клиентам, почему они на снимках вдруг превратились в китайцев. «Я не китаец и не индеец, вашу мать! - вопил тогда Селезнев, наш постоянный клиент и нудный мужик. - Посмотрите, разве я такой? Что вы мне очки втираете?» Очки втирались ровно до тех пор, пока худощавый парень не прибыл из далёкой столицы и не исправил все погрешности, тем самым разворошив мошну Коновалова, ну и Байдакова, должно быть, тоже.

- Привет! - Они оба по очереди пожали мои в отметинах химии руки. Ефремцев подхватил коробки со вчерашними заказами. Байдаков уселся на топчан и закурил.

- Не закрывай дверь,- сказал он уходящему Лёне Ефремцеву.- Я посижу тут.

Он уставился на машины таким взглядом, как смотрят на несносного пони, застывшего посреди дороги.

- Как работа? - спросил он.

- Как в танке! - бодро ответил я.- Отбелка для проявочной заканчивается.

Взгляд Байдакова сразу же сделался насупленным. Он затянулся, глядя на тусклое окошечко бака отбелки, где уровень катастрофически приближался к минимально допустимому.

- Встряли мы с этой отбелкой, блин,- пожаловался он.- Я считал, она пойдёт медленнее.- Он опять задумался, потом, словно обращаясь к самому себе, сказал: - Может, разбодяжим?

- Серебро полезет,- уверенно посулил я.- Плёнки станет невозможно печатать.

- Знаю.- Теперь в его голосе слышалась усталость. Как будто он только что предпринял последнюю по-детски слабую попытку.- Один хрен ради этого в Москву не поедешь. Придётся здесь докупать, блин. Дороже.

Я промолчал. Я всегда молчал, когда слышал это слово. Мне было наплевать, но я знал, как близко к сердцу принимает Байдаков потерю каждой копейки, поэтому старался напустить на себя нейтрально-сочувствующий вид. Главное, чтобы не урезали зарплату. Ведь так?

Вытащив из ванной мытые траки, я принялся устанавливать их в гнёзда. Байдаков всё ещё курил, наблюдая за моими действиями.

- Как объём?- снова спросил он.

Я забыл указать на одну слабость управляющего салона "Фуджи-фото" - к женскому полу. По моим грубым подсчётам выходило, что он уже должен был пропустить по третьему кругу всех доступных жительниц города. С этой стороны казалось странным, что его фотография до сих пор не украшает мемориальную доску, посвящённую жертвам чумы двадцать первого века. Видать, Бог его бережёт.

- Нормально,- отозвался я, не повернув головы.- Лето ведь. Правда, хотелось бы больше.

- Угу,- промычал Байдаков,- не ты один такой. Вспомни, как было раньше: заказов как грязи. Это сейчас народ от плёнок нос воротит. Не до снимков.

- Люди вряд ли перестанут щёлкаться. Я так думаю: если уж ты подсел на наркоте, никуда тебе не деться.

- Хм,- произнёс Байдаков, и это прозвучало как сомнение. Он помолчал немного, потом вдруг спросил:- Фотоаппарат имеешь?

- Имею.- Я водворил на место последний трак и закрыл крышку.- «Зенит». Только я редко им пользуюсь.

- Ага,- обрадовался Байдаков.- А чего?

Я пожал плечами, опустился на мягкий стул напротив него, тоже закурил.

- Поводов нет. Иногда смотришь на закат и думаешь: вот где красотища-то! Естественно, фотоаппарата под рукой не оказывается. А снимать пошлятину душа не лежит. Я бы снял НЛО. Если бы заметил с балкона.

Байдаков запрокинул голову и искренне расхохотался.

- Был прикол,- сообщил он.- Ещё до тебя. Нормальный клиент пришёл, заказал все по одной. Явился за заказом, и чуть не вцепился в приёмщицу: у меня, кричит, на снимке привидение. Было, правда, занятно. Стоит группа на фоне высокий елей, а чуть в стороне - неясное пятно. Точь-в-точь силуэт человека. Тип тот здорово расчувствовался. Заявил, что отправит снимок в журнал. Я не стал его разочаровывать. Это был блик от солнца.

Он задумался с улыбкой на губах, вероятно, вспоминая детали давнего эпизода.

- Но бывают же действительные случаи...- задумчиво проговорил я.

Байдаков сразу же стал серьёзным.

- Да,- согласился он, закуривая новую сигарету.- Бывают. Один парень рассказывал мне, как снял луну. Встречал когда-нибудь заказ с луной?

Я удивленно посмотрел на него и покачал головой. Точно, никогда о таком не задумывался. Люди снимали всё, что только попадалось под руку. Иногда просто потолок своей спальни или асфальт. Солнце не было резона фотографировать - ни одна вспышка в мире не перебьёт его сияния. Но вот луну... Чёрт, я снова почувствовал изумление: почему никому не придёт в голову снять луну?

- У него была неплохая аппаратура,- продолжал рассказывать Байдаков.- Он щёлкнул луну, потому что на плёнке оставался свободный кадр, и нужно было его применить, чтобы отнести плёнку в проявку. Потом он посмотрел на фото и обалдел. Говорит, на диске проглядывал человеческий череп. Парень вызвал оператора, но тот сам ничего не понял. А однажды я слышал, как кто-то щёлкнул лужу. Обычную лужу после дождя. А после печати в этой луже появилось изображение города. Не иначе, окно в другое измерение.

Мы несколько секунд молчали, обдумывая всё это. Я, впрочем, не испытывал ничего особенного. Меня больше привлекала реальная жизнь. Именно ей я отдавал предпочтение, а не каким-то там черепам на лунном диске или потусторонним городам. Насчёт этого существуют специальные журналы, но пока ты сам не столкнёшься с чем-то таким, ты вряд ли проникнешься загадочным и необъяснимым. Наверное, после таких вот случаев люди становятся философами или кончают жизнь тем, что пускают себе пулю в лоб или принимают цикуту.

Байдаков посидел ещё немного, потом ушёл. Я принялся за работу. Заказов было не много. Люди в выходные стараются выбраться на природу. Я был твёрдо настроен растянуть эти заказы до самого утра. В принципе, если опустить материальный интерес, мне нравились выходные. Не нужно было гнать лошадей, и я получал возможность в полной мере насладиться тем, что выдавал мне печатный агрегат.

 

                                                  Глава 6.  

 

Всё многообразие жизни, что пытаются отразить в своих трудах художники и философы, нигде не находит такого яркого отражения, как на фотоснимках. Фотографии наделены уникальным свойством разрушать догмы. Выведите три основных правила поведения человека, и люди вмиг запишут вас в гении. Но попробуйте сделать то же самое, сидя за принтером фирмы «Фуджи», и о вас никогда не узнают. Мерно гудящий аппарат раздавит вас в самом зачатке ваших теоретических изысканий.

Нюансы может упустить сторонний наблюдатель или дилетант. Я не причисляю себя ни к первым, ни ко вторым. И не потому, что сам поверил в свой исключительный профессионализм. Просто потому, что я действительно это вижу!

Первый заказ - очередная вечеринка. Девица лет шестнадцати стоит в окружении дюжины парней; на переднем плане - заваленный закусками стол. Трое или четверо парней обхватили девушку за талию; остальным не нашлось места на её теле, их лица - голое разочарование, которое они тщательно пытаются прикрыть радостными улыбками. На девице голубое платье; она томно улыбается в объектив, понимая трезво (пока!), что она - центральная фигура в группе. Гойя пришел бы в ужас от такой картины. Но такова наша действительность. В следующий раз ей будет уже под тридцать, парни тоже повзрослеют и  будут в строгих костюмах; некоторые окажутся с мелькающими где-то позади жёнами, которых они неосознанно оттеснят на задний план. Тогда, возможно, она заберётся с ногами на стол, задрав платье и вытанцовывая канкан, в окружении презрительно-завистливых взглядов всех остальных женщин.

- Ничего баба, да?- Голос за кадром. Я не могу видеть говорящего, но отлично его себе представляю.

- Она спит с кем попало!- Убеждённый тембр.

На последующих кадрах подвыпившая компания усердно отплясывает возле наполовину опустошённого стола, с полупустыми бутылками и разворошёнными салатами. Все раскраснелись, охваченные непередаваемыми ощущениями алкогольного маразма, когда вокруг всё представляется ясным и легко допустимым. Кто-то может схватить партнёршу и в исступлении завертеть её вместе собой, стараясь придумать положение, чтобы её ноги оказались выше всего остального. Женщина, неизменно отвечающая отказом на уличные приставания, сейчас задорно гогочет: ей льстит, что объектив фиксирует её прелести. А когда она оказывается в другом месте, где большинство гостей ведёт себя чинно и сдержанно, она сама напускает на себя оттенок жеманного лицемерия. Тут уж вряд ли кто-то посмеет перевернуть её вверх ногами.

- Не хотите ли отведать салат? Очень вкусный.

- Да. С удовольствием.- Ей больше всего хочется, чтобы на ней задрали юбку, поскольку муж давно перестал интересоваться тем, что у неё под одеждой. Но приходится вести себя в соответствии с установленными правилами. Потом она, вероятно, поможет хозяйке вымыть посуду или уложить её надравшегося мужа спать, и отправится домой, разбитая и неудовлетворённая.

- Как вам вечер?

- Великолепно!- Но она уже знает, что больше сюда не придёт.

В большинстве случаев благопристойная вечеринка заканчивается тем, что какой-нибудь «недогнавшийся» несётся в ночной магазин. Но иногда вечер действительно проходит так, как и замышлялся, и мне начинает представляться в этом нотка чопорности. Я понимаю: молодёжь. Вернее, если бы молодёжь. По правде сказать, я ещё не встречал, чтобы на столах у подростков присутствовали исключительно безалкогольные напитки. Дело времени, его несмываемый след; может, толика рисовки. Впрочем, всё на лицах. Стол - бездушное существо. Выражения лиц - многоцветная мозаика эмоций.

За спиной щелканье «лидера» - плёнка покидает недра проявочной машины. Проявка плюс печать. Безгеморройный заказ. Такие нравятся Сергею Арсланову. Мне тоже. Протираю плёнку, ловлю в рамке первый кадр. Да, тут придётся попыхтеть. Может, даже перебить пару снимков. Наши дети не только проблема в воспитании - для меня они ещё трудность в печати. Конечно, если бы не «мыльницы». А так... Все норовят снять своих чад крупным планом, на котором те могут демонстрировать свои полукосые глаза или удивлённое выражение лица, ещё не до конца приняв эту странную действительность после фотовспышки. Дети на руках, дети в колясках, дети в ванночках, дети в кроватках, сидящие и стоящие дети. Возможно, тут я не прав, но только считанные единицы из них могут претендовать на место в фотоальбоме - остальные в моём представлении выглядят обыкновенными уродцами. Интересно, не этот ли факт не даёт мне до сих пор обзавестись семьёй?

- Воспитывайте ваших детишек,- сказал я, отправляя заказ в конверт.- А на десятилетие подарите фотоаппарат с набором плёнок. Пусть ребёнок познаёт мир.

Новая плёнка. «Вот чёрт!» - ругаюсь сквозь зубы. Опять похороны. Прямо напасть какая-то! Терпеть не могу эти заказы - мне кажется, они высасывают из меня энергию. Не могу заставить себя просмотреть снимки, с каким-то мерзким ощущением в душе засовываю стопку сразу в конверт.

А вот над этим фото стоит поразмыслить. Заказана только одна фотография: молодая девушка в брючном костюме сидит на скамейке где-то в центре аллеи. Она глядит точно в объектив, но я не замечаю в её глазах привычного упоения от съёмки. На её лице - печаль и пустота. Не исключено, что снимок случайный.

- Девушка, могу я с вами познакомиться?

- Нет, не стоит.

- Но почему? Вы сидите одна и тоскуете. Позвольте скрасить ваше одиночество.

- Спасибо, не нужно.-  Она готова выплюнуть ему «пошёл ты подальше!», но ей не хочется обижать этого случайного паренька, испытывая к нему одновременно презрение и участие.

- Давайте, я вас хотя бы сфотографирую. Вы просто прелесть, а на фоне этих берёз за спиной кажетесь настоящей феей.

В другой раз ему, возможно, удалось бы пробудить в ней интерес. Но его оценивающая улыбка лишь омрачает её состояние, благодаря которому она и оказалась здесь в одиночестве. Девушка позволяет ему сделать кадр, ведь после того, как щёлкнет затвор, молодой человек навсегда уберётся из её жизни.

Я попытался представить судьбу девушки, заглянув в её глаза. В следующий раз она может стать виновницей похоронной церемонии - уж слишком её лицо напоминает о суициде. Сегодня она нашла свою скамейку. А если в следующий раз её не окажется рядом? Я вдруг подумал, что такая мелочь может сыграть роковую роль в жизни человека.

- Пусть рядом с тобой всегда будет твоя скамейка,- участливо пожелал я девушке на фотографии.

Думаю, светилам психоанализа не помешает ввести в работу последовательное изучение фотографий пациента. Начиная ещё с того дня, когда человек и не помышлял обращаться за помощью, причисляя себя к нормальным гражданам. Это позволит яснее понять развитие заболевания, определить его вероятный источник. Сам человек не в силах изложить всё с такой определенностью, как это может сделать его фотоальбом. Косой взгляд мужа на жену, запечатлённый на снимке, может предотвратить назревающее убийство. Невыразительное лицо подростка с плакатом Курта Кобейна на стене позволит не дать ему выпрыгнуть с десятого этажа. Я подумал: может, мне неофициально заделаться психоаналитиком, и сам рассмеялся от этой шальной мысли. Всё дело в том, что им нравится быть такими. И если дама вся млеет от прикосновения к телу горячих мужских ладоней, то с этим ничего не поделаешь.

Я замер за клавиатурой с плёнкой в руках. Я впервые осознал реальную власть, которая мне дана над людьми. Возможность, если я того пожелаю, регулировать их судьбы, выступать в роли творца счастья или дамоклова меча. Я заставил себя рассмеяться от таких мыслей, и вернулся к прерванной работе.

И была группа подростков, и сидели они, по-летнему одетые, на лестничной клетке, и стояла перед ними полупустая бутылка водки, а в руках - зажаты дымящиеся сигареты. Дюжина «убитых» ребят, двое из них - девушки. Самому старшему - не больше пятнадцати. Лица - мутационная инженерия. Дефект социального аппарата. Брак в производстве размножения. Производство размножения? Ха-ха-ха! Я смеюсь, сам не знаю почему. Но опять же: ведь прослеживается здесь неприятная тенденция. Хотя к кому я могу взывать? Мне одному это заметно.

Антиномия. Или - противоположность. Сейчас рассуждать об отличиях - заниматься пустой болтовней. Это два вектора. По каким-то причинам они отодвигаются концами друг от друга на расстояние в тысячи человеческих ценностей.

Я думаю о том, какая же дьявольская сила тянет их в подъезд. И откуда, если на то пошло, этот социальный разброд? Мне часто встречаются другие дети - дети элиты, дети, приближенные к элите, дети, подстраивающиеся под элиту. Они устраивают вечеринки.

- Зависнем в выходные! Хата свободна, родоки на дачу отчалили.

- А девчонки будут?

- Базаришь!

Они устраивают вечеринки на средства родителей, реже - на свои собственные. Нередко среди них можно заметить девицу, стоящую во главе фотопроцессии. Но существует также подземный мир морлоков. Они уединяются в подъездах. Что тащит их туда? Почему многие не считают жизнь полноценной без отрешённости на лестничной площадке?

Наверное, современный безумный мир заставляет их воспринимать его как нечто живое, способное двигаться, мыслить, а значит - опасное. Или же всё намного проще: им интересно. Страх перед родителями, которые могут застукать их с сигареткой и за бутылкой водки? Протест большинству? Возможно. Уединение в священном подъезде, где в любой момент можно погасить свет, прислониться к известковой стене, замкнуть магический круг, в котором тебя никто не сможет разглядеть. Скованность одной цепью, выражаясь словами Вячеслава Бутусова. Или так: неспособность отстаивать своё «я». Своё единственное и сокровенное, тихо тлеющее в глубине души, и от этого каждому больно и тоскливо.

А снаружи всё расписано. Всё - для нормативного человека. Школа, спортивная секция,  институт, семья - что ещё? Хотя, может быть, я опять всё преувеличиваю. И особую роль здесь играет тот факт, что простым нажатием на выключатель ты можешь возвыситься над обстоятельствами. Я смотрю на лица девушек и понимаю, что сейчас им неведомо понятие рамок. Сейчас они готовы на всё. Как ни странно, но в глазах парней нет и тени этого понимания. Однообразное долбежное витание в алко- или наркооблаках. Ничего не надо. Выпить, покурить, заснуть.

И всё же: что их тащит туда?

Один из парней одет в футболку, на которой Майкл Джексон принял кумирскую статичную позу. Майкл Джексон извращенец, но не принимает наркотиков. А девушка - одна из двух - похожа на Мерилин Монро. Знает ли она об этом? Наверное, да. Чем ещё объяснить то, что на следующем кадре она вдруг задирает юбку до самого подбородка, демонстрируя парням свою нелюбовь к нижнему белью.

Бутылка опустела. Водка выпита. Косяки «травки» превратились в «бычки». Вот и оно, чёрт возьми! Подъезд - гнездовье поступков, заманикюренных цензурой. Он притягивает их к себе. Он говорит: вам запрещают родители, учителя, просто посторонние люди, но вы придите сюда, и всё станет возможным. Что может быть лучше?

- Меня вчера предки выгнали из дома.

- А я поцапался с отцом. Он хочет, чтобы я стал военным. Только я ненавижу войну!

- Пацифист?

- Это как?

- Когда ненавидишь войну.

- Угу.

- А я просто ушёл. Маман привела двух мужиков, они выжрали две бутылки водки, затеяли танцы.

- Я поссорилась с подругой.

- Я потеряла девственность, а мать вопит, чтобы я подала в суд.

- Я расстался с подругой. Мы даже не переспали ни разу.

- Я замочил одного типа...

Что делать? Подъезд. Герцен бы до такого не додумался.

Я вздохнул. Иногда полезно дать пищу мозгу, хотя и хлопотно. Часы показывают 3.00. Не растянул время до утра. Заказов почти не осталось, а впереди ещё целых полночи. Впрочем, это не страшно. Всегда существует пачка сигарет про запас, мягкий топчан у стены, чашка кофе. Скоротать время или проспать... Вот вам и правило: коли спать день за днём - время станет дымкой. Но в этом ли первозданный кайф?

Я снял рулон бумаги и поменял формат. Остались, оказывается, ещё заказы 9х12. Пробил тесты на цвет, взял в руки первый конверт. Большой заказ, даже по летним меркам. Ах да, конечно же, выпускной! Конец одиннадцатого класса, место сходки - школа. Поздновато что-то, но ничего не поделаешь: цены растут, а деньги мельчают.

Отпечатав заказ, я отрубил петлю и стал ждать. Время не так уж бессердечно: на эти снимки его уйдет много. Где ещё встретишь такую радугу мироощущений; выпускной в школе - основная веха, мимо которой проскакивает центробежная сила, именуемая жизнью, что стремится всегда к периферийной точке, в которой неизменно присутствует одно: гроб и похоронная церемония. Фотографии выстреливаются из машины. Беру стопку в руки.

Профессионализм никудышный, но не могу не признать, что здесь это далеко не главное. Даже я, холодный сторонний наблюдатель, ощущаю ауру каждого кадра. Ауру освобождения, безумство планов на будущее, лёгкость после ярма. Не надо мизансцен - здесь всё единый организм. Они переплетены между собой, они вместе дошли до конца. Шоу оправдано.

Длинный стол ломится от блюд. Не каждую неделю случается такой праздник; родителям учеников можно позволить себе и расточительность. Они здесь же, вот они: на задворках кадра, безумно счастливы за своих детей. Кто знает, быть может, сейчас они вспоминают свою давно ушедшую в прошлое юность.

Но настоящее волшебство несут в себе главные персонажи пьесы. На первом кадре большая группа ребят; сгрудившись в кучу, чтобы ненароком не выйти за границы кадра, они радостно смеются, обнимаются друг с другом. Эти объятия далеки от тех поползновений, что переполняют банальную гулянку. Они сейчас любят друг друга просто, платонически, по-детски. Они не знают, да и не хотят знать, что года через два уже будут с трудом вспоминать фамилии одноклассников.

Новый кадр - ещё одна группа. Четвёрка ослепительных девушек в вечерних платьях, взявшись за руки, выстроилась в ряд. Школьные подруги. Далее - несколько парней в костюмах. Снимки с учителями. С родителями, преимущественно с теми, кто приложил больше руку к устройству праздника. Вот солидный дядя в центре группы, точно ни с какой стороны не учитель. Это подчёркивает и длинноногая молодушка в обтягивающих брючках и с избалованным личиком, льнущая к дяде справа. Центр классного мира, богатый папа, на деньги которого спонсируется праздник. Вот он снова: сытый, пьяный и нос в табаке. Его доченька имеет полное право помыкать учителями и задирать нос перед одноклассниками. Что, собственно, и происходит. Слева от дяди - ещё один мужик. Худосочный, с гаденькой улыбочкой на выпирающих подобно свистку губах. Местный Селезнев. Иллюстрация для книги Киплинга: Шерхан и Табаки.

Вторая половина плёнки занята танцами. Танцы накаляются. Молодые люди уже не удовлетворены простотой действий.

- Отойдём в коридор?- поступает предложение от длинноногой молодушки, папа которой увлечён флиртом с симпатичной учительницей географии.

- Чего это?

- Хотите лакать шипучку? Ну и дураки! У меня есть водяра!

Пацаны оглядываются. На столе стоят бутылки с шампанским. Рядом родители. Но школа хранит множество потаённых уголков. Она-то знает, что такое подростковые секреты.

- Айда!

Наиболее продвинутая группа - те, кто не тушуется перед денежным ореолом задаваки в брючках, ну или, по крайней мере, дрожит за свой престиж,- незаметно выскальзывает из зала. Находится некий стакан или просто жестяная ёмкость, передаваемая по кругу.

- Закурим, девчонки?

- Я не курю.- Девушка говорит правду. Она вообще не понимает, как оказалась здесь. Её папа не такой сытый, хотя, если начистоту, то пьяный, и табаком от него несёт за три версты, но девушка воспитана на строгих принципах бабушки, которая не упустит случая воскликнуть: как это её мама вышла замуж за этого неудачника, её отца!

- Да ладно, чего ломаешься! Все свои. Давай же, ну!

Ничего не остаётся: против большинства не попрёшь. Конечно, было бы куда лучше остаться с тем скромным мальчиком, что со второго класса пишет ей стихи, однако штамп курева и водки в подсознании, оставленный отцом, толкает на безумства. И после этого исчезает последнее ощущение тормозов. Снова зал и жаркие танцы. Очередные группы на фотоснимках. Половина девушек готова разделаться в этот день с девственностью; мальчишки блестят потными лицами, их глаза горят огнем страсти. Теперь всё не так, как в начале. Уединявшаяся группа заражает остальных своей непосредственностью, и вот в зале зарождается дух самой настоящей гульбы, попойки.

- А пошлите на речку!- очень скоро предлагает кто-то.

- Точно! И с гитарой. Санёк (Витёк, Славян) здорово поёт!

Разгульной толпой они отправляются на ночную прогулку. У гитариста дрожат пальцы, готовые ринуться в бой: он знает, что сегодня выложится на всю катушку, и большая часть девчонок будет принадлежать ему.

А завтра всё вернётся на круги своя. Кто-то будет измучен ужасной головной болью, кто-то туманно припомнит ночное общение с унитазом, кто-то - неуверенные сексуальные действия на берегу или на школьной парте. Останутся лишь воспоминания. И фотографии, конечно.

Я вспоминаю о проявочной машине. Отправляю «лидер» в бункер, захлопываю крышку. Отсортировываю готовые уже плёнки по конвертам. И только тогда уступаю силе, настойчиво влекущей меня к принтеру.

Отбиваю несколько ничего не значащих заказов. Самый последний конверт - одна фотография формата 13х18. Вижу в рамке крупную съёмку женщины. В последний раз обрываю петлю, жду выхода женщины на свет.

Она появляется в лучах красоты, и я думаю, что для такого снимка более верным было бы заказать самый большой формат - 15х21. Портретная съёмка - самое ответственное дело. Мне редко попадались качественные снимки крупным планом. Этому невозможно научиться, нужен талант. Иногда неправильное положение руки может в одночасье испортить всю картину. Должный фон, светоокраска, макияж - всё это тлен, если нет вкуса. Человек сидит перед фотоаппаратом, приняв небрежную позу, но глаза выдают с потрохами его нервозность. Главное, как я полагаю, не думать в этот момент о фотографии как таковой. Вообще забыть о том, что на тебя нацелен объектив.

На снимке и женщина, и фотограф обладают этими качествами в полной мере. Я не могу видеть человека за фотоаппаратом, но её-то я прекрасно вижу. Пышные смоляные волосы на фоне зелёной занавески, слегка неправильное лицо, глаза, излучающие внутреннюю энергию. Она не станет спрашивать потом, как она держалась. Она забыла об объективе.

Я выключил машину. Рабочая смена заканчивается. Спать совсем нет желания. Не торопясь сливаю переработанную химию, мою каретки, выбрасываю обрезки бумаги. Время 4.46. Я закуриваю сигарету, усаживаюсь на топчан, вновь мысленно прохожу сегодняшний день. Я по-настоящему убеждён, что моя работа помогает мне познавать мир таким, какой он есть. Я не считаю себя компанейским человеком, поэтому мало общаюсь с людьми. Мать мне всё время повторяла, что я плохо знаю жизнь. Может, она и права. Но теперь я имею возможность заполнить все пробелы в образовании. Я сижу в центре паутины, и огромный мир пронзает меня своими нитями - он уже такой, я ничего не выдумываю. Он создан для нас и воспринимается нами в соответствии с нашими убеждениями. Я вышел за границы своих убеждений. Я заглянул за гладь зеркала.

 

                                                       Глава 7.

 

Сергей Арсланов не стал уходить домой утром, и, когда я заступил на смену, он всё ещё сидел там. Пока я приводил машины в рабочее состояние, он успел сбегать за пивом и теперь расположился на топчане, смакуя напиток и одновременно куря сигарету. Сегодня была среда, один из насыщенных дней - последний из них. Понедельник и вторник самые удачные - заказов навалом, люди возвращаются с природы, где они провели выходные, снимки текут рекой. Четверг, пятница - дни резкого спада. Суббота и воскресенье, естественно,- застой. И все по одному и тому же циклу.

Я взялся за заказы. Сергей всё пил своё пиво и таращился в одну точку. Высокий, светловолосый, он принадлежал к тому типу мужчин, который представляется любой шестнадцатилетней девчонке верхом совершенства. Странно, что Сергей не торопится уходить, мельком подумал я, но тут он словно уловил мои мысли и сам ответил на мой вопрос:

- Домой идти неохота. Вчера с женой поцапался.

Ах, ну конечно же! Тупик семейного лабиринта. Ссоры и вынужденные примирения. Мне всегда казалось непонятным, зачем люди сочетаются браком, чтобы потом искать себя в семейных баталиях. Если уж идти в загс, то с твёрдой уверенностью, что отношения никогда не примут склочный оборот. Или я чего-то недопонимаю?

- А в чём проблема?- поинтересовался я, нажимая на кнопки.

- Да ну её! - Он раздраженно махнул рукой.- Забери, говорит, сына из детсада. А у меня планы на вечер. Я ей: ты и забери. Хрен там! У неё встреча с подругой. Важная встреча, чёрт её возьми. Дома сидит, нигде не работает и думает, что деньги сами приходят в дом. Я ей сказал: может, твоя подруга будет убираться у нас в квартире? Ну и пошло-поехало!

Да. Весомо. И причина-то вся в том, что никто не хочет признать себя частью целого. Индивидуализм не позволяет.

- Пусть забрала бы бабушка.- Я пожал плечами.

Он посмотрел на меня, как на психа, а потом, видно, посчитал, что в этом смысле толку с меня как с мумии крови, и перекинулся на другую тему.

- Неплохой объём прёт,- заметил он, делая жест сигаретой в сторону печатной машины.

- Ну, нормальный. До сентября можно наслаждаться жизнью. Осенью такого не будет, сам знаешь. В этом плане лучше бы уж наша зарплата была не сдельной.

Я так говорил, а сам вспоминал январь - время после новогодних праздников. В те дни исчезало даже мимолетное желание сесть на твёрдую ставку: создавалось впечатление, что все клиенты мира разом осадили салон "Фуджи-фото" с кучами плёнок. С январской зарплаты я смог себе позволить сменить дома мебель.

- Это точно, - вторил Арсланов.

Я даже вздрогнул. Чёрт меня побери! Размышления, оказывается, здорово затягивают и отрывают от мира. Интересно, что бы Серёга подумал, если бы застал меня ночью рядом с машиной, разглагольствующего попутно то с самим собой, то с людьми на фотографиях?

- Ещё этот новый оператор! - Он сказал фразу со злостью, но я безошибочно распознал за ней волнение.

- Не думай о плохом,- подбодрил я его.- Этот этап мы уже прошли.

- Прошли?- Арсланов хмыкнул.- Ты что, знаешь, о чём думает Байдаков? Может, он нам глаза заливает, а сам уже разделил зарплату на четверых?

Это было сущим наказанием для Серёги. Байдаков как-то раз заикнулся, что было бы неплохо принять на работу четвёртого оператора, мотивируя это нашей будто бы усталостью и якобы частыми погрешностями в работе. Сказать прямо, мы тогда действительно расслабились, но слова управляющего заставили нас встревожиться не на шутку. Возникла естественная реакция: тебе ищут замену. Это можешь быть и не ты, но кто готов поручиться? Даже если все трое останутся в мире и согласии - зарплата всё равно укоротится на четверть. Помимо этого я потеряю драгоценные часы работы над заказами, что пугало меня куда больше.

- Куда деваться! Частная лавочка: она и есть частная лавочка,- продолжал гнуть своё Арсланов.- Пашешь, пашешь, а потом - пошёл ты подальше!

- Мы знали, на что идём,- сказал я.

- Да, - кисло согласился он.- Только всё равно неприятно. Не ценят наш труд. Вот посидели бы они на нашем месте. Поняли бы тогда, чего стоит одна ночь с заказами.

- Они бы посидели. Открой свою фирму, найми персонал.

Он радостно улыбнулся, словно только что раскусил сложнейший ребус.

- Вот-вот. Это ведь не для нас. Нет в нас предпринимательской жилки. Мы просто трудяги. Но любому работнику нужно, чтобы его уважали.

- Сменил бы работу тогда. Тебя сюда не уважать приняли, а работать. И потом, процент для брака отведён вполне допустимый. А уж если ты его превысил - кому платить, как не тебе?

Он опять посмотрел на меня странно. Он сам был странный сегодня и разговаривал странно. Пока я наслаждаюсь снимками, считая зарплату побочным продуктом, Серёга выискивает в своей работе недостатки. Я так думаю: пришёл, значит работай. Нет - дорога свободна.

Появилась Марина Кудрикова с конвертом в руке. Сегодня она была в туго обтягивающих брюках, однако блузка, следуя традиции, наполовину открывала большую грудь.

- Заказ! - провозгласила она и улыбнулась. - Проявка с распечаткой.

- Давай.- Я принял конверт из её рук, вынул плёнку, обрезал хвостик, стал лепить её к «лидеру».

- Ты чего домой не идёшь?- спросила Марина у Сергея.- Или работа теперь наш второй дом?

- Эх, Мариночка,- вздохнул Арсланов, оглядывая её с ног до головы.- С такой хозяйкой, как ты, где угодно... и как угодно.

Марина расхохоталась, а меня это покоробило. Впрочем, иной реакции на эту безвкусно-пошленькую реплику и быть не могло. Я заметил, что почти все женатые мужики с каждым годом начинают всё больше и больше ребячиться. Жёны им не дают, что ли?

Марина повернулась ко мне.

- Через сорок минут,- предупредила она.

- Знаю.

Она оставила нас наедине, больше ничего не сказав. Серёга, наконец, допил пиво. Я думал, он уберётся, но напарник вновь оседлал любимого конька.

- Понимаешь, Филимон, я радею за обыкновенную стабильность. Никакая фирма не вечна. Коновалов мужик умный, может всё продать и заняться чем-то другим. А мы что будем делать?

- Пойдём на улицу,- просто ответил я.

- Вот-вот,- поддакнул Серёга.- Окажемся без работы. Это Маринке благодать - она своими буферами сугробы растопит. А мы окажемся в дерьме.

Насущный вопрос. Не могу не согласиться. И всё-таки он, скорее, продиктован ответственностью перед семьёй, нежели беспокойством за завтрашний день. Лично я смогу прожить на хлебе и сигаретах. Я далёк от семейных обязательств, и в этом отношении считаю себя выше Арсланова.

Он молчал, о чём-то думая. Вероятно, продолжал размышлять о нелёгкой доле оператора Сергея Арсланова, о том, что с ним станет, случись фирме рассыпаться прахом. Но он задал мне совершенно неожиданный вопрос:

- Тебе как здесь вообще? Нравится?

Несколько секунд я не находил, что ответить. Второй раз меня об этом спрашивают: сначала Ира Галичева, теперь вот Серёга. Откуда этот массовый интерес, хотел бы я знать.

- В принципе да,- неуверенно ответил я.

- Я, честно говоря, уже заколебался,- сказал он так, словно меня и не слышал, а вопрос задал себе. - Скука. Девяносто процентов - пьянки. Люди что, утратили фантазию? Одно и то же. Хочу уехать, отдохнуть за городом. Я как-то подходил к Коновалову с этой просьбой. Знаешь, что он ответил? Когда угодно, за свой счёт.- Сергей хохотнул.- За свой счёт, представляешь! Где он у меня, этот счёт?

Я не знал, где у него счёт. Мне не было дела до его счетов, я сейчас думал о другом. Как он может не замечать того, что открывается ему каждый день на фотобумаге? Неужели он этого не видит? Тогда мне его жаль - значит, он ущербный человек, перед которым женщина обнажает грудь, а он, вместо того, чтобы припасть к ней, несётся ставить чайник. Или он отказывается это видеть? Чувствует, что на одной 36-кадровой плёнке - отражение всей его жизни? И приходится признать, что и его жизнь - такое же однообразие.

Дневной заказ вылез из проявочной машины, поэтому я не стал развивать тему, а взял плёнку и начал печатать кадры. Предпоследний кадр заставил меня напрячься. Я не видел в точности, что было там снято, но умение ориентироваться в заказах достигло во мне едва ли не совершенства, и предчувствие чего-то необычного засосало под ложечкой.

Я дождался выхода заказа из принтера, нашёл ту фотографию, уставился на неё.

- Что там?- Арсланов проявил заинтересованность, видя, как пристально я изучаю снимок.

Я повернул фотографию лицевой стороной к нему. Минуту он пялился на неё, выкатив глаза, и я мог заметить, как разнородная смесь чувств находит отражение на его физиономии. Потом Арсланов присвистнул:

- Ни фига себе! Круто.

На снимке изображался крупным планом орально-генитальный контакт, что в народе носит название «минет». Девушка стоит на коленях, прикрыв глаза от стыда или от необычных ощущений, лица мужчины не видно - снято сверху; он, вероятно, и нажал кнопку, совмещая приятное с полезным.

- Извращается народ,- протянул Арсланов, но от меня не укрылась нотка зависти в его голосе.- Чего только не наснимают!

Я раздумывал, стоит ли крикнуть Марину? На всю жизнь я останусь её заклятым врагом, если скрою от неё такой пикантный кадр. Но звать Марину не пришлось - она явилась сама. Как деньги липнут к деньгам, так и люди, связанные интересами, находят друг друга, невзирая на время и расстояние. Она появилась в дверях в тот момент, когда я держал снимок в вытянутой руке, показывая его Сергею.

- Это что? - с подозрением в голосе спросила она, но в следующую секунду и сама увидела, и её губы исторгли полустон-полуаханье. - Дай-ка гляну.

Я протянул ей снимок, и она почти вырвала его из моей руки и впилась в него неестественно возбужденным взглядом. Она разглядывала фотографию то так, то эдак, только что не пробовала на вкус. Ну нравятся девушке подобные кадры, что с того?

- Да,- выдохнула она.

Я стоял и спокойно за ней наблюдал. На языке вертелся вопрос: она способна так сняться? Но я не рискнул его задать.

Сергей Арсланов оказался посмелее.

- Классный снимок, а?- хитро прищурился он.- Ты не знаешь, почему им это нравится?

Марина Кудрикова моментально пришла в себя. Она оторвалась от снимка и вернула его мне.

- Дурак, что ли? Откуда мне знать. Я не пробовала.

Сергей расхохотался. Не знаю от чего. То ли ему понравились её слова, то ли он ей не поверил. Я взглянул на остальные фотографии из того же заказа: на них девушка скромно сидела в компании родственников.

- Будет буря, если плёнку заказали родители,- пробормотал я.

- Ты чё! Она же не дура,- фыркнула Маринка, возвращая мне фотографию,- сама принесла.

- Теперь она попросит у тебя ножницы,- усмехнулся Сергей.- Чтобы вырезать этот кадр. Я всё же не понимаю, стоит ли ради этого идти на такой риск. А, Маринчик?

Марина одарила его уничтожающим взглядом, что-то буркнула и вышла, не оглянувшись, из помещения.

Я занялся своей работой. Я мог бы предоставить ответ на вопрос Арсланова с такой ясностью, что у него бы отвисла челюсть. Дело даже не в страстях по «клубничке». Проявляет себя некая запредельная сущность человека, недоступная широкому кругу сторона его личной жизни. Иногда они разоблачаются и показывают объективу свои гениталии, испытывая при этом тошнотворно-сладкое ощущение. Запретный плод легко усваивается людьми. Змей, случись ему самому отведать кусочек, им бы и подавился. А ещё Господь имел привычку гулять по райскому саду. Здесь же нет Бога, и всё считается позволительным. Иногда люди собираются группами и изгаляются в хорошо освещённой комнате, сбрасывая с себя одежды. Их улыбки говорят о многом. Глуповатые улыбки, как и то, что они делают. Об этом им не нужно говорить, они сами прекрасно всё знают. Но запретный плод сладок. Фотографии хранятся отдельно от других альбомов и пересматриваются только в часы уединения. Любой твёрдо знает, что снимки эти никто никогда не увидит. Муж или любовник, фотографируя свою голую подругу, убил бы любого, кто позволил бы себе нечто подобное. Свободные же люди получают от этого сплошное удовольствие. Ничто не может дать им такого кайфа, как появившийся в нужную минуту фотоаппарат.

В одном Арсланов прав, пусть он сказал это вскользь, не придав своим словам серьёзного смысла. Может так статься, что простое предположение вдруг обернётся голой реальностью, такой же выставленной напоказ, как и тела участников оргии. Риск стоит того! - убеждены все без исключения, кто хоть однажды провёл эксперимент со стриптизом. Но где гарантия, что он будет вечно щекотать нервы, заключенный в специальный альбом и упрятанный в шкаф?

Morality: никогда не фотографируйтесь, если не думаете, что снимки может увидеть кто-то посторонний.

                                                                 

                                           Глава 8.

 

Я опять пытаюсь представить себе процесс проявления. Как голубоватая бумага покидает накопитель, как «голова» ленты окунается в проявочный бак, одна фотография за другой проходят через ролики трака, что равномерно и неумолимо тянут ленту к выходу. Вот она, бездушная бумага, отличающаяся от обычных тетрадных листов лишь цветом и плотностью. А в следующую секунду далекий и размытый силуэт начинает вырисовываться на глянцевой поверхности. Он как небесное облако - никогда не знаешь наперёд, во что трансформируется.

Я размышляю, стоя возле окна с зажжённой сигаретой, глядя на ночной город, пронизанный светом фонарей. В фотосалоне лампы погашены, никто снаружи не может меня заметить. Я позволил себе минутку отдыха. Этого бы не случилось в моём обычном состоянии, но сегодня днём у меня состоялся доверительный разговор с Ириной Галичевой. Он выбил меня из рабочей колеи.

Она молчала; но я не мог не заметить, что её что-то гложет. Среди дня в салон зашел один из наших новых постоянных клиентов. Я в это время сидел в торговом зале рядом с Ириной. Я видел, как она вздрогнула, и тогда всё понял.

Клиент подошёл к кассе. Он как-то не так улыбнулся Ирине, вынимая из кармана портмоне, и я ощутил на себе её затравленный взгляд.

- Привет, Ирка!- сказал с пренебрежением этот молодой нахальный мужик. Со мной он не счёл нужным поздороваться - даже и не посмотрел в мою сторону.  Сам не зная почему, я испытал к нему сильную неприязнь.

- Привет, - ответила Ира еле слышно, опустив глаза.

Я понял, что вторгаюсь в личную жизнь. Тогда я просто поднялся и вышел в свою коптёрку. Когда я вставал, Ира порывисто дёрнулась в мою сторону, словно хотела меня задержать, но я сделал вид, что ничего не заметил. Однако я не стал уходить далеко, а остался за дверью, мельком подумав, что вот, докатился, стал шпионом.

- Чего пропала? - услышал я вопрос мужика, самоуверенного, как все качки или бандюки. Я его невзлюбил.

- Сам знаешь.- Я не мог видеть её лица, но понял по голосу, что сейчас она сдерживает злость.

- Ладно, не грузи!- покровительственно обронил мужик.- Из-за какой-то ерунды...

- Ерунды? - Я прямо-таки чувствовал, как щёки Иры заливает краска гнева. - Иди ты, знаешь, куда со своей ерундой!

Лихо. Я ждал реакции мужика.

- Чего?- Его голос стал жёстким, злым. - Ты кончай выбрыкиваться. А то потом пожалеешь. - И без перехода прибавил: - Продай мне плёнку.

Последовала пауза, за время которой Ира пробила чек, подала через прилавок типу плёнку.

- Ладно,- сказал мужик на прощание.- Я за тобой заеду вечерком. Не выйдешь - пеняй на себя.

Я выждал какое-то время, боясь обнаружить своё подслушивание, а потом вернулся к Ире. На машине лежал горячий заказ, но сейчас была такая ситуация, что и самый горячий заказ должен подождать. Я сел рядом и увидел в её глазах слёзы. Почувствовав мой взгляд, она отвернулась. Мне стало неловко, я не хотел её смущать.

Ира долго молчала. Потом она повернулась ко мне.

- Ты его знаешь? - Её глаза изучали меня, к чему я до сих пор не мог привыкнуть. Слёзы высохли, или же она вытерла их, и теперь её взгляд вновь стал непроницаемым. Иногда она казалась мне бессердечной, но такие моменты, как эти недавние слёзы, свидетельствовали о противоположном.

Я не стал корчить непонятки, просто кивнул головой:

- Да. С некоторых пор он часто здесь появляется.

- Слишком часто.- Ирина скривилась от неудовольствия или раздражения.- Иваном зовут. Фамилия Скворец.  Обыкновенный бандит, но старается при каждом случае пошвырять деньгами, чтобы показать свою значимость. Деньги у него имеются.

- Сегодня разбогатели многие, - заметил я просто для того, чтобы помочь Ире в беседе.

- Но не много среди них порядочных скотов, - последовал ответ на ответ.

Я замер, не глядя на Иру, и, поскольку она ничего не пыталась объяснить, осторожно поинтересовался:

- А что случилось?

Она задумалась, опустив голову. Наверное, она ещё не до конца решила, стоит ли посвящать меня в дело. Я молча ждал. Если я окажусь в её представлении не тем человеком, что ж, так тому и быть.

Почему-то я оказался именно тем.

- Он ходил за мной по пятам почти месяц.- Её тон казался равнодушным, однако уголки её губ дрожали. - Я не обращала внимания сначала. Клиент есть клиент, а богатый тем более. Откуда мне было знать, что все его подношения - цветы и  прочее - для него ничего не значат. Он пригласил меня на чей-то день рождения. Я отказалась. Но вдруг подумала: а что моя жизнь? В принципе, скука. И я решила согласиться. Народу было немного. Мы пили, танцевали - всё как обычно. Я почему-то даже не чувствовала себя чужой среди них. А после полуночи Иван затащил меня в спальню. Я была пьяна, но не до такой степени. А потом вспомнила все его подарки... и... понимаешь, подумала, что вроде как обязана ему. И я даже смогла себя убедить, что, быть может, у нас с ним что-то получится. Глупо, правда?

- Нет.

Ира  быстро посмотрела на меня. Удивление и какая-то жалкая надежда проглянула в её глазах. Но я и тут сделал вид, что ничего не заметил. Она не простит мне потом, и без того она открывалась мне больше, чем обычному сослуживцу.

- Потом мы стали встречаться,- сказала, помолчав, Ира.- Но ничего хорошего из этого не вышло. Теперь я не хочу его видеть. А он меня преследует.

Она замолчала и уставилась на двойной ряд плёнок на витрине. Я думал над её словами несколько минут. Никогда я не был свидетелем тому, как этот тип клеился к ней. Если такое и происходило, то в моё отсутствие. Хочу отметить его хороший вкус. Ира Галичева стоит того, чтобы её добиваться. По смазливости она немного уступала Маринке, но лишь по смазливости. Красота и смазливость разные вещи. Возможно, она и не хотела, чтобы я высказывал свои комментарии по поводу всего услышанного, просто выговорилась, но я не сдержался:

- Знаешь, в чём твоя проблема? Ты до сих пор думаешь, что он в чём-то прав.

Она вскинула на меня глаза, мгновенно ставшие привычно-изучающими, и готов предположить, что в этот момент она лихорадочно думала, как ей поступить. Сразу обидеться и тем самым поставить в разговоре точку или попытаться вникнуть в смысл моих слов. Она выбрала второе.

- Объясни.

- Ты цепляешься за какие-то ценности. Мы все цепляемся, иначе как жить. Только мы думаем, что это всё наше, личное. А на самом деле это обыкновенное общественное мнение, от которого мы зависим. Мы думаем, что будет именно так, как скажет большинство, и продолжаем быть в этом уверенными, даже если уже сто раз убедились в обратном. Наверняка не я первый высказал эту мысль. Наверняка твои подруги уже посеяли в тебе зерно сомнения: дура, он ведь с деньгами; ради этого можно всё стерпеть, где ты ещё такого найдёшь?! Последний аргумент самый убедительный, правда? Может, я ошибаюсь, но, по-моему, каждая вторая женщина боится одиночества. И с возрастом они готовы подлезть под любого, лишь бы был с руками да ногами.- Я вдруг расхохотался.- Да что я толкую! Я понимаю, если бы вы успели расписаться. А так ... Плюнь да выкинь!

Она тоже улыбнулась, и я углядел в этом хороший знак. Она смотрела на меня, но, скорее, меня не видела, - заглядывала внутрь себя самой, размышляя над моими словами.

- Ты здорово умеешь всё разложить по полочкам, - произнесла Ира наконец.

Я пожал плечами, заметив в окне человека, задравшего голову на рекламу нашего фотосалона над козырьком. Сейчас зайдёт проверить, не занимаются ли здесь благотворительностью.

- Уверен я в одном,- быстро добавил я, пока прохожий на улице пребывал в раздумьях.- Такая девушка, как ты, заслуживает чего-то большего, чем какого-то бандюка, который не знает, что такое уважение. Просто не надо на нём зацикливаться. Всегда есть выбор.

Ирина открыла рот, намереваясь что-то сказать, но в этот момент парень за окном принял решение и осторожно проник внутрь салона, как партизан в тыл к врагу, поэтому Ира не успела ответить. Может, она хотела меня поблагодарить? Не знаю. Да и какая разница: меня радовало уже то, что я сумел вернуть её в нормальное русло.

                                                    

                                                Глава 9.

 

...Я докурил сигарету, бросил взгляд за окно. Мимо окон прошла компания подвыпивших подростков, одна девушка на ходу пила пиво прямо  из бутылки. Пребывая ещё в раздумьях, я механически проследил за ними, пока мог их видеть, потом вернулся к работе.

Половина заказов была уже выполнена, оставалось ещё столько же. Я шлёпнул какой-то зимний заказ, где несколько детишек катались на санках с ледяной горы; очередные съёмки на природе; детсадовский утренник; уличные кадры на скамейке.

Когда я вытащил следующую плёнку, то уже при первом взгляде на неё понял: меня ожидает кое-что покруче всего виденного. Я заставил себя сосредоточиться на кадрах, чтобы не вышло потом какого-нибудь ляпа. Печатая вторую половину заказа, мне это уже давалось с большим трудом. Отбив заказ, я сразу же отрубил петлю и стал с нетерпением ждать выхода фотографий. В одной бумажной ленте умещалось несколько средних заказов; с каким-то мазохистским желанием я сначала отсортировал все остальные, прежде чем взяться за этот.

Похоже, дело происходило в учебном заведении. Вероятно, в институте, после защиты диплома. На начальных кадрах плёнки изображалась дискотека; свет вспышки озарял только ближайших людей, поскольку в помещении было темно, и мне приходилось догадываться о происходящем, сопоставляя разрозненные картинки. Все лица сияли радостью, а люди там были самых разных возрастов. Я так и не понял, кого именно снимал фотограф.

Но вот к концу плёнки никаких домыслов уже не требовалось.

Всё и так было представлено достаточно ясно.  Действие перекочевало в какой-то кабинет, уставленный тремя рядами парт. На этих самых партах передо мной разворачивалась самая настоящая оргия.

Всего лишь одна женщина и человек пять мужчин. Женщина полностью обнажена. Она обслуживала сразу двоих; остальные сидели рядом на партах, о чем-то беседуя. Присутствовал, вообще-то, ещё один человек - тот, что держал в руках фотоаппарат. Я не мог сказать с уверенностью, что он тоже был мужчина. По крайней мере, взгляд одного из сидящих на парте, направленный в момент съёмки в объектив, слишком уж отдавал лукавством и похотью. Но я могу и ошибаться. Чуть позже понеслась дикая неразбериха: плёнка была 36-кадровой, на дискотеку отводилось кадров десять, поэтому имелось широкое поле для изобретательности. Я стоял и снова и снова разглядывал эти фотоснимки. Потом догадался взглянуть на фамилию заказчика. Одно только слово: Клокова. Кто она была такая - преподаватель, студентка, она ли сама сдала плёнку - ничего этого я не знал. Время летело мимо меня и машины для печати, а я всё стоял и стоял с фотографиями в руках. Что заметила бы Марина, окажись она здесь? Я захотел представить образ мыслей этих людей, но к своему ужасу понял, что не могу этого сделать. Их мировоззрение мне недоступно.

На заключительной фотографии женщина снята с близкого расстояния. Она успела одеться и теперь курила сигарету, наблюдая за мной со снимка. Её отвлеченный, плавающий взгляд сразу же донёс до меня тот факт, что к следующему утру она не будет помнить в лицо ни одного мужчину, которые были накануне с ней.

 

                                                      Глава 10.

 

- Алло?

- Здравствуйте. Извините, что так поздно. Я, наверное, вас разбудил?

- А кто это?- Голос недовольный и сердитый. Может принадлежать только разбуженному посреди ночи человеку. Но я не мог выбрать другого времени. Вернее, до этого момента я не был уверен в своём решении.

- Мы встречались с вами на вечеринке. В институте, помните?

- Да?- А вот теперь на сонливость нет и намека. Мгновенное прояснение, граничащее с напряженностью.- Я никому не давала своего телефона.

- Правильно. Вы его никому не давали. Кроме меня. Мне вы его дали.

Последовало продолжительное молчание. Я нервно ждал, сжимая телефонную трубку потной ладонью. Теперь я убедился, что попал туда, куда хотел. Было три часа ночи, я сидел за прилавком в закрытом фотосалоне и звонил незнакомой женщине.

- Как вас зовут?- спросила она.

- Филимон.

- Я вас не помню, Филимон.

- Конечно, вы меня не помните. Я все время прятался под партой.

Она рассмеялась, и последние нотки напряжённости исчезли из её голоса. Я понял, что выиграл.

Не могу точно сказать, когда я принял это решение. В телефонном справочнике обнаружилась дюжина Клоковых-женщин и около тридцати Клоковых-мужчин. Я начал с женщин. Даже если дама на фотографиях замужем, вряд ли этого нужно опасаться, учитывая её темперамент. Набрав первый номер, я сразу же оказался посланным на три буквы. Это чуть не отбило у меня всю охоту действовать, но стоило мне вспомнить те снимки, и все мои мысли сосредоточились на предстоящем деле. Выключив машины, я ещё какое-то время колебался. Потом одним разом отгородил все сомнения: я ведь всегда мог бросить трубку, не боясь быть узнанным. Теперь я назвал своё имя, но и это меня не тревожило. Ну, Филимон, ну и что?

- И что же вы хотите, Филимон?- спросила женщина на том конце провода.

- Давайте встретимся!- с пафосом предложил я.

- Зачем?

- Ну,- я немного растерялся, но тут же взял себя в руки.- Дело в том, что под партой мне было очень неудобно. Я хотел бы пообщаться с вами с глазу на глаз. Мне хочется узнать, какого цвета у вас глаза.

Она снова рассмеялась, а я опять затаил дыхание, мучительно вслушиваясь в каждый звук в трубке.

- Если я вам откажу, вы будете продолжать будить меня по ночам?

- Наверное, да,- ответил я.

- Тогда мне следует согласиться. Где мы встретимся?

- Я бы хотел прийти к вам в гости,- нагло заявил я.

- Так сразу?- Она хихикнула.- Ну хорошо, приходите. Только не очень поздно. И рано не надо, я до семи работаю.

- Договорились. А где вы живете?

Она продиктовала мне адрес, который я и так прекрасно видел в телефонном справочнике, но правила игры нужно было соблюдать. Поэтому я сделал вид, что исправно записываю под её диктовку.

И лишь после того, как она положила трубку, я понял, в каком напряжении провёл две минуты разговора. Пот лился с меня в три ручья, руки дрожали, а в ногах ощущалась слабость, точно я весь день таскал на плечах груз. Я тупо смотрел на молчащий теперь телефон, всё ещё не веря тому, что я это сделал. Впервые я воспользовался данной мне властью. Впервые допустил в работу что-то личное. Я отрешенно подумал, что, возможно, это не сулит мне ничего стоящего, ведь всем известно, что если проститутка допустит в своё ремесло личный мотив, её бизнес пойдет прахом. Однако до завтрашнего вечера оставались почти сутки. У меня будет время подумать. Ведь ничего конкретного я ещё не решил.

 

                                                         Глава 11.

 

 Картина прокручивается перед моими глазами, как заряженная циклично плёнка, - она достигает конца, вмиг перескакивает на начало, и всё повторяется сызнова. Не поспешил ли я навесить на Сергея Арсланова ярлык однообразия, которое он видит на фотокартинах? Может, суждение относится и ко мне? Одно я знаю твёрдо: мне, как и любому другому, раз в жизни выпадает шанс вырваться из замкнутого круга, почувствовать себя птицей, взглянуть с высоты на самого себя, мельтешащего внизу; шанс, позволяющий оторваться от привычной суеты. Те, кто воспользовался шансом, уже до последних дней могут жить спокойно - уверенными, что нечто из заоблачного мира коснулось их. Тем же, кто этот шанс упустил, остаётся одно: мириться с судьбой, разграфлённой Божьим пером. Кто не способен принять это в душе - неизменно гибнет. Таков закон жизни, и с этой точки зрения я прекрасно понимаю Ирину Галичеву.

Однако проклятый вопрос в том, чтобы правильно определить этот шанс. Где он? Рядом или, быть может, до него ещё лиги нехоженых троп и сотни изувеченных лет? Если это он - хватай его и держи крепко! Но будь уверен, второй такой возможности не представится.

И проблема даже не в том. Истина такова, что люди всегда будут тянуть руку к блестящей обёртке, не задумываясь, что может скрываться за прекрасными формами. Это как на фотографиях: подрастающие малыши начинают понимать, что предметы можно не только видеть, но и осязать, и тут же тянут ручки ко всему. Это детский инстинкт, но, как все инстинкты, он обладает свойством не исчезать со временем. Сунь человеку бомбу с часовым механизмом - он возьмёт её. И лишь потом додумается поинтересоваться, что же там тикает внутри. Скрюченные, цепкие пальцы гориллы - первоначальная сущность человеческой души. Взять, раз идёт в руки. Все вопросы - на потом. Как в древнем изречении... Не всегда белое скрывается в белом, а чёрное - в чёрном. Очень меткая метафора.

Картина юношеских лет. Я и думать о ней забыл, и вот вдруг она даёт о себе знать. Мне тогда действительно верилось, что это и есть мой единственный шанс определиться в жизни. На втором курсе института, когда я жил ещё в глубинке, я вдруг понял, что испытываю прямо-таки неодолимую страсть. У меня в то время была девушка, которая помогла мне распрощаться с невинностью, и как-то раз, скучая на последней парте громаднейшей аудитории в компании близкого мне друга, Альберта «Эйнштейна» Булатова, я и открыл в себе этот дар. Эйнштейном мы называли Альберта не только из-за его имени - он был действительно голова. Никогда не готовился к экзаменам дома, сдавал их экспромтом и неизменно на «отлично»; я не знаю, что нас с ним сближало, родственные души, что ли... Он первый проявил инициативу на первом ещё курсе, обратившись ко мне с просьбой сопровождать его на свидание.

- Ничего экстраординарного,- объяснил он мне, заметив мою неуверенность.- Просто эта девушка обещала прийти с подругой, поэтому будет лучше, если я тоже явлюсь не один.

- Почему я?- хотел спросить я его, но не спросил. Согласился помочь, не подозревая, какой оборот примет это легкомысленное согласие.

Девушки приглянулись мне обе. Подруга Альберта, Маша, не помню её фамилии, оказалась высокой брюнеткой с большими чёрными глазами. Её спутница, Лена Озерова, ни в чем ей не уступала, даже казалась ещё ярче. Мы побродили вчетвером по городу, потом Альберт затащил нас к себе домой, где сразу же уединился с Машей в отдельной комнате, и я остался наедине с Леной. Мы мило беседовали, сидя на диване, рядом с письменным столом, на котором Альберт Эйнштейн никогда не готовил домашние задания. В комнате наметился полумрак. Стояла зима, и в шесть часов вечера можно было запросто заблудиться без фонарей на улице. Свет нам дарил маленький светильник, и он мне нравился,- я не хотел, чтобы Лена видела моё лицо, так как порой ощущал скованность от общения с незнакомым человеком, к тому же девушкой. Помню, как она спросила, каковы мои планы после того, как я закончу институт.

- Не имею представления,- брякнул я.- Я, видишь ли, из тех людей, кто никогда не планирует. На мой короткий век уже пришлось несколько ощутимых развалов, один из них даже чуть не перечеркнул мою жизнь целиком. После этого я стараюсь жить сегодняшним днём.

- Это странно,- заметила она.- Лично я всегда намечаю дальнейшие шаги. Пусть не всегда выходит так, как хотелось, но, мне кажется, когда имеешь хоть малейшее представление о будущем, легче жить.

- И что же, по твоему мнению, может ожидать тебя в будущем?- спросил я, уже для себя сделав вывод. Всё понятно, девушка времени, практичная, целеустремленная, перспективная. Современный образец безупречного карьеризма. Я задал ей вопрос, а сам уже знал, что ответ её не будет касаться в какой-либо форме желания завести семью в ближайшем будущем. Так оно и вышло.

- Я сейчас учусь на экономиста. Закончу, буду перебираться в Москву. Что делать в этой провинции?

Я подавил улыбку. Всё-таки она мне нравилась. Молодая, обаятельная, чуточку наивная. За время обучения в столице её ценности сменятся не раз.

Мы молчали: она, разглядывая руки, я, уткнувшись взглядом в стол, не познавший радости от приготовлений домашних заданий. В соседней комнате было подозрительно тихо. Я был готов смириться хоть с воплями из-за стены, но не с таким безмолвием. Мне представилась картина, как Альберт и Маша сидят на кровати, сложив руки на коленях и глядя в пол.

- Чем они, интересно, там занимаются?- задумчиво проговорил я.

- Я бы тоже хотела это знать,- тут же откликнулась Лена. Елена Прекрасная. Древнее античное имя, обладательница которого одним взглядом останавливала тысячу греческих кораблей. Моей Лене это вряд ли оказалось бы под силу, разве что продырявить парусник, но я продолжал думать, что чем-то она меня привлекает. Хотя я не грек. Где уж мне до них, матёрых разбойников!

- Согласись, невежливо с их стороны бросать нас вдвоём при первой встрече.

- Может, у них там сейчас занятие поинтересней,- рискнул предположить я.

Лена Озерова непререкаемо мотнула головой.

- Я знаю свою подругу,- заявила она уверенным тоном.- Они знакомы-то всего пару дней.

- Иногда достаточно и пары минут.

- Нет.- Я поразился её убежденности. Откуда, чёрт побери, она может знать. Я, честно сказать, не был в этом столь уверен.

- Может, подглядим?- предложил я, и мы оба рассмеялись.

- Мне мама всегда повторяла: не гляди в замочную скважину, можешь увидеть то, что тебе не понравится.

- Ну ладно. Тогда пошли поищем чего-нибудь на кухне. Должен же здесь быть хотя бы чай.

Как потом выяснилось, Лена ошибалась: Альберту-таки удалось уломать Машу. Через неделю они расстались, Эйнштейн больше не вспомнил о ней ни разу. А у нас с Леной отношения затянулись надолго.

Не знаю, что бы со мной стало, не наткнись я случайно на этот фотосалон. Обучение операторов производилось в Москве и стоило бешеных денег, поэтому рассчитывать на квалифицированных специалистов Коновалову было нечего. Он тащил ребят с улицы, самолично делая отбор. Я прошёл так называемый конкурс и с тех пор забросил свою студенческую деятельность. Вместо этого я занялся фотографией. Я нашел, в конце концов, что замена эта достойная.

 

                                                    Глава 12.

 

Я с ужасом и изумлением ловлю себя на том, что всё же собираюсь к этой женщине с фотографий. Как и было условлено, я дождался вечера, когда стрелки часов перевалили за 20.00. Приемлемое время: она должна была прийти с работы и, если в том нуждалась, отдохнуть. Я почему-то не чувствовал уверенности, что она меня с нетерпением ждёт - надеяться на это было бы попросту глупо. Хорошо, если она вообще вспомнит мой звонок ей.

Я вдруг переполошился не на шутку. Что если она поймет, что меня не было на той вечеринке? Я ведь даже имени её не знаю. Как мне к ней обращаться, и, если уж на то пошло,- в каком качестве мне предстать перед ней? В роли не до конца удовлетворённого любовника? Подходит, но только это не по мне. Я упоминал уже, что для меня важнее интеллект. А если его у неё вовсе нет?

Я приказал себе перестать заниматься самообманом. Я шёл к ней, потому что хотел самку, и она была ею. Плевать на интеллект - сегодня вечером я готов уподобиться тем типам с раззявленными ширинками. Я ведь шёл к ней не для того, чтобы вести светские беседы. Вот и не стоит отвлекаться на пустяки - феномен шанса не допускает планёрки. Колесо вертится само по себе, а мы всего лишь малые шестерёнки. И когда две шестерни оказываются рядом, им ничего не остаётся делать, кроме как совать выступы в пазы.

Сам не знаю, как мне пришла в голову эта мысль  - захватить с собой фотоаппарат. Или это было изначальной целью, а всё остальное - средством? Не имею представления. Перед уходом оглядываю себя в зеркале и усмехаюсь - момент торжества Марины Кудриковой. Если бы она была рядом, то сразу бы догадалась, куда я намылился. Я постарался придать своей внешности презентабельный вид. Моё отражение в зеркале сообщало, что оно довольно.

Стараясь не спешить, я наслаждался вечерней прогулкой по городу и продолжал думать о том, что я делаю. Я, правда, не знал. И для меня мой  фотоаппарат был такой же загадкой, как идолы в пустыне Гоби. Колесо шанса. Пускай оно вертится.

Я подумал, а не купить ли по дороге цветы, но я тут же отбросил мысль. Это не тот тип женщин, которым дарят букеты. Презерватив в упаковке выглядел бы более к месту. Либо маленький пушистый котёнок - символ игривости, озорства. Только не было у меня под рукой котёнка, не на улице же его подбирать. Хотя преподнести живую игрушку - это уже по-настоящему неплохая идея, об этом стоит подумать... как-нибудь в другой раз... если он, конечно же, состоится.

Я нашёл её дом недалеко от центра города и долго топтался перед закрытой дверью, раздумывая, что, может, пока ещё не поздно, повернуть назад. Но я не разрешил себе смалодушничать. Я проделал такой путь, и застрять на предпоследнем шаге - непозволительная роскошь. Пока я изучал её дверь, мою бедную голову посещали самые различные предположения. Вдруг она замужем, и дверь мне откроет сам супруг. Или она не одна, а с подругами. Или это вовсе не она, а её подруга. Или это вообще не тот адрес, а я - заложник обыкновенного розыгрыша. Вся эта круговерть длилась до тех пор, пока мне не надоело,  и я порывисто нажал на кнопку звонка. Я ждал. Я уже ничего не опасался. Все мосты сожжены, и корабли потоплены, а Елена Прекрасная давно сбежала с кентавром Хароном.

И, можете себе представить, это действительно была она! Женщина с фотографий! Она смотрела на меня, ничего не предпринимая, и я решил, что если сейчас она меня не признает, я просто извинюсь и уйду. Но узнала. Точнее, сообразила, кто я, собственно, такой. Она не сказала ни слова, но я прочёл это в её глазах.

- Здравствуйте,- удалось выговорить мне.- Я вам звонил вчера. Мы договорились встретиться.

Она изучала меня, выдерживая паузу приличия или примериваясь, на что я могу сгодиться, и в этот миг я отчётливо понял, каким нелепым выглядит моё появление здесь - незнакомого человека с пакетом в руке, в котором лежал фотоаппарат «Зенит». Но отступать было некуда. Я молчал в ожидании.

Женщина чуть отступила вглубь квартиры. Я расценил это как приглашение войти, чем немедленно и воспользовался.

Она повела меня прямо на кухню, словно изголодавшегося бродягу. Для пакета с «Зенитом» я учредил подходящую вешалку, ботинки оставил дожидаться здесь же, в прихожей. На кухне мы сели за стол, где я обнаружил кое-какую закуску - женщина, вероятно, только что ужинала. Короче говоря, вовремя я припорол.

Я сел за стол; она устроилась напротив меня. Мы смотрели друг на друга. Я не знал, что сказать. Я всего лишь разглядывал её, теперь у меня для этого были все условия. На снимках она выглядела лучше. Если брать в расчёт только её фигуру. Сейчас на ней был коротенький халат, то ли приоткрывая, то ли пряча её достоинства. Лицом же она не отличалась от любой другой женщины её возраста: прикинув в уме, я решил, что ей около 26-ти - столько же, сколько и мне. У неё были светлые подвитые волосы, большие губы, тусклые ресницы. Привлекали разве что её глаза - смотришь в них и не знаешь, что их обладательница может выкинуть в следующий момент - впиться ртом в твои губы или зубами в мошонку.

Я скосил глаза вниз: она сидела, закинув ногу на ногу. Её голые ноги выступали из-под стола, который прятал край её халата, так что казалось, что у неё там ничего нет, ниже стола. Я почувствовал возбуждение. И она это заметила.

- Ну,- произнесла она наконец.- И зачем ты пришёл?

Здоровский вопрос. Исключительно насущный. Я смотрел в её глаза и молчал, даже не думая. Я и так прекрасно понимал, что не знаю ответа.

По-видимому, она на него не очень рассчитывала, поскольку нацепила на вилку кусочек мяса и отправила его в рот.

- Я не помню тебя... Филимон, правильно? - Я кивнул.- Я тебя не помню. Кто ты, где работаешь?

- Вряд ли тебя заинтересует моя работа,- ответил я.- В ней нет ничего примечательного.

- Должны же мы о чём-то говорить,- кисло произнесла она.

Я захотел встать и уйти. Ничего не получалось. Но я ещё раз заставил себя остановиться.

- Мне было бы интереснее узнать, кем работаешь ты.- Это была сущая правда. Я по-прежнему терялся в догадках, как она оказалась на той институтской вечеринке.

- Я лаборантка в институте.- Ага, всё ясно. Грошовая зарплата, метания меж двух огней - преподавателями и студентами, ответственность, постоянное ощущение горячих взглядов.

- А на какой кафедре?- спросил я.

- В информационном центре. Работа с компьютерами.- Так, так! Это уже кое-что. Несколько лет работы с нерадивыми юнцами, полная квалификация, стаж, а после её с руками и ногами оторвёт какое-нибудь государственное учреждение. Дальновидно. У меня в этом плане полнейшая безнадёга.

Мы опять замолчали. Женщина вяло ковырялась вилкой в тарелке, я разглядывал её руки. Красивые. Как глаза.

- Что-то не клеится у нас с  тобой разговор, Филимон.

Я был полностью с ней согласен, но промолчал. По сути, это я должен был поддерживать беседу, раз уж напросился в гости, но слова превращались в какие-то комки горелого эбонита и застревали в горле. Интересно, что она сейчас чувствует? Она ведь уверена, что я был участником той оргии в аудитории, ей не стыдно?

- У меня бутылка водки. Откроем?

Нет, ей не стыдно. Я кивнул головой в знак того, что принимаю предложение. Ей пришлось встать и подойти к холодильнику, мне - разглядывать её голые ноги. Во мне вновь полыхнуло желание. Я понял, что готов наброситься на неё прямо тут, на кухне, только не знал, как она к этому отнесётся. Она достала запотевшую бутылку, протянула её мне. Пока я её откупоривал, она положила в большую тарелку плова из кастрюли.

Мы выпили. И всё преобразилось. Теперь мне стало понятно её участие в групповом сексе - всего лишь одна рюмка извлекла из неё на поверхность совсем другую личину. Она уже не казалась вялой и скучной. Глаза заблестели, губы раздвинулись в загадочной полуулыбке, тело налилось томностью и искушением. Я где-то читал, что на некоторых людей алкоголь оказывает подобное действие, и они становятся неуправляемыми. Не отдают отчёта в собственных поступках.

- Ты женат?- спросила она.

Я помотал головой:

- Нет. И не был. Всё как-то не до этого. А ты?

- Была замужем. Два года назад развелась, муж ушёл к другой. Обычная история.

Обычная, чего уж. Необычным только выглядит возможный мотив его ухода. Я его прекрасно понимал: будь у меня такая жена, я бы тоже сбежал.

- Ну так где ты работаешь?- повторила она вопрос.

На этот раз я поспешил ответить:

- На заводе. Слесарем.

- Как же ты попал в институт?

Я понял, что начинаю терять осторожность уже после первой рюмки. В её глазах сразу же появилась подозрительность, и я дал себе зарок впредь быть осмотрительнее.

- Меня товарищ пригласил.

- А я его знаю?

- Наверное. Сергей Арсланов его имя.

Она подумала несколько секунд, потом покачала головой.

- Не помню.

Судя по всему, она удовольствовалась моим объяснением: подозрительный блеск в глазах исчез, они засверкали игривостью или лукавством, и я пожалел, что всё-таки не нашёл ей котёнка в подарок.

Мы выпили ещё по одной, и после этого разговор пошёл оживлённее, хотя болтали мы, в основном, о пустяках. Я узнал, что живёт она одна, что квартира ей осталась после развода, что детей у неё нет, что сейчас она свободна. Я узнал также, что у неё есть подруга из того же института, где она работает. Не исключено, что она-то и нажимала на кнопку фотоаппарата. Когда бутылка почти опустела, а мы с ней довольно крепко надрались, она спросила:

- А у тебя есть кто-нибудь?

- В данный момент - нет.- Я продолжал следить за своим языком, чтобы он не вывернул лишнее.- Если бы у меня была подруга, я бы не сидел сейчас здесь, правда? - Я сразу пожалел о своих словах, но женщина вроде бы не собиралась воспринимать их как обиду. Она усмехнулась.

- Значит, ты из тех людей, кто хранит верность?

- Не могу знать,- довольным тоном ответил я, тоже улыбаясь. Мы вообще чего-то разулыбались с ней, как девочки-первоклассницы, доверяющие друг другу величайшие секреты.- Прожил бы я с женщиной, скажем, лет тридцать, тогда бы и делал выводы. А как насчёт тебя? - задал я провокационный вопрос. - Ты сама за верность?

- Я не понимаю значения этого слова,- жеманно произнесла она.- У нас с мужем был свободный брак. Думаю, тут следует решать каждой паре в отдельности: если они не против связей на стороне, ради бога, если против - тоже их дело. Лично я не понимаю, как можно всю жизнь спать только с одним человеком. Скукотища!

Да, тема актуальная во все времена. Супружеская измена как акт возмездия свыше. Что может быть хуже? И смерть второй половины не несёт в себе столько горечи, боли и разочарования, сколько таит в себе осознание близости любимого человека с кем-то ещё. Это как возвратиться из цветного сна в холодную реальность. Почему люди этим занимаются? Если они знают, что не смогут удержаться с одним партнёром больше года, почему на вопрос священника, намерены ли они вечно хранить верность, венчаемые отвечают непререкаемым «да»? Что лежит в основе поступков, когда муж или жена отправляются под покровом тайны в квартиру к другому, к другой, и потом чувствуют себя по-настоящему полноценными? Или впрямь: один человек не в силах дать им счастья? Вот и ищут приключений на стороне, и я мог бы предоставить вам, опираясь на фотоснимки, сотни мест, где может случиться это событие. Обычно подобное затевается на дружеских вечеринках бывших одноклассников или коллег по работе. Реже - на природе. Ещё реже - в подъездах и лекционных аудиториях. Но как бы то ни было, встречается это повсеместно. Неудовлетворённость жизнью, тяга к новым ощущениям? Зачем тогда связывать себя браком? Для меня это пока что загадка.

Женщина уже сидела на моих коленях, её язык умело хозяйничал у меня во рту, поэтому я оставил свои попытки установить истину и сосредоточился на ней. Какое-то время мы целовались, потом она оторвалась от моих губ.

- Где-то у меня пара «косячков» есть. Будешь?

Я отказался, это её не смутило. Она исчезла из кухни на минуту и вернулась с папиросой, забитой «травкой». Оседлав мои колени, она раскурила «косяк» и обволоклась дымом. Я дождался, пока она докурит, и опять припал к её губам. Теперь она не казалась мне некрасивой. Она была жгучей красоткой, истосковавшейся по любви.

Что она и доказала, когда мы оказались с ней в спальне.

Я спросил её после того, как всё закончилось, не хочет ли она пойти со мной покурить.

- Не-а,- пробормотала она, уткнувшись в подушку.- Завтра вставать рано. На работу. Спать буду.

Я вышел на кухню, включил свет, сел за стол, достал сигареты. Я всё-таки это сделал. Первый мой опыт по части выслеживания лиц по фотографиям закончился удачно, хотя теперь я понимал, что никакого морального облегчения он мне не принёс. Наоборот - появилась какая-то гадливость, словно я прикоснулся к чему-то грязному. Разве я не сам этого хотел?

А она оказалась довольно легковерной. Я мог выгрузить всю её квартиру, о чём она узнала бы только утром. Женщина, как и я, застрявшая в сегодняшнем дне. Сейчас ей хорошо, и плевать, что станет завтра, даже если она проснётся в пустой квартире. Вот на что толкает людей их нутро, вот к чему, в конце концов, сводится их судьба. Что останется в душе этой женщины утром? Расплывчатые воспоминания о пьяном вечере, тусклый отблеск нескольких продолжительных оргазмов? Неужели человеку так мало нужно для счастья?

Я просмотрел на свои часы на руке: прошло минут двадцать, как я оставил в спальне свою женщину, имени которой так и не узнал. Спать мне не хотелось совершенно: работа оператора подорвала нормальный график. Можно сказать, что жил я теперь по ночам, наблюдая жизнь других и осмысливая её. Может, мне всё же стоит завести подружку, с которой я мог бы проводить бессонные ночи? Что вообще удерживает меня от завязывания знакомств с девушками? Не страх ли, что подсознательно я буду искать их на фотографиях в конвейере заказов?

Да, я бы мог обчистить её квартиру. Но у меня на уме было не это. Ещё раз взглянув на часы, я решил, что моя знакомая теперь уже точно спит. Я прошёл в прихожую, снял с вешалки пакет, вернулся на кухню, вынул вспышку и включил её. Вспышка издала писклявый звук, и вскоре на её задней стенке высветился зелёный индикатор - показатель готовности. Я опустил вспышку на стол, извлёк из пакета «Зенит». Открыл футляр, снял крышку с объектива, прикрепил к фотоаппарату вспышку. Теперь снаряжение было полностью подготовлено.

Я прошёл в спальню. Она лежала в той же позе, из её рта вырывалось шумное дыхание. Я приблизился, пригляделся. Она спала. Тогда я взял ее за плечо и осторожно перевернул на спину. Она что-то забормотала во сне, но даже не открыла глаз. Я переждал минуту, а потом стал фотографировать.

Место возле двери оказалось самым подходящим. Я занял его. Поймал обнаженное тело женщины в глазок. Задержал дыхание. Мягко нажал на спуск. Раздался короткий щелчок, и комната озарилась ярким светом. На миг я застыл с бешено колотящимся сердцем, ожидая, что вспышка разбудит женщину. Но этого не произошло. Она не пошевелилась. Я взвёл затвор. Сменил позицию и сделал новый кадр.

Я менял ракурсы, до которых только мог додуматься. Под конец я потерял всякую осторожность и снимал женщину почти в упор. Она несколько раз перевернулась, со спины на бок, потом на живот. Я отщелкал все 24 кадра на плёнке, и даже, учитывая запас,- все 28.

Разобрал фотоаппарат на кухне. Сразу перемотал плёнку и вынул её из бункера. Сложил всё в пакет.

Я хотел зайти к ней, чтобы как-то попрощаться. Взглянуть на неё в последний раз, что ли. Но не стал этого делать. Похоже, я утратил к ней интерес. Молнией сверкнула мысль: а не ждёт ли меня подобное разочарование со всеми женщинами? Но вспомнил Лену Озерову и наш с ней роман и успокоился. Просто всё случилось здесь слишком спонтанно. 

 

                                                     Глава 13.

 

Ожидание неизвестности хуже самой неизвестности. Ещё хуже, если ты знаешь, чего ждёшь, но время при этом растягивается до бесконечности. Уже ближе к обеду (которого у нас в салоне не было, помните, да?) я едва не раздолбал свои часы - до такой степени они меня достали своей механической медлительностью. Плёнка лежала в кармане брюк - она прожигала материю, не давала спокойно сидеть, связно мыслить. Я «долбил» кадры дневных заказов, а сам всё думал о ней. Разумеется, я не мог её проявить, а тем более отпечатать сейчас, в дневное время. В самый неподходящий момент сюда вползёт Маринка со своим: «Ого! Ничего себе! Это твоё? Сам снимал?» Естественно я отвечу, что это не моё, что друг попросил сделать для него под шумок. Но лучше всего ничего не говорить, а дождаться ночи и спокойно напечатать снимки.

Как это обычно бывает, перед уходом, уже после снятия кассы, Маринка стала тянуть резину. То ли у неё чёлка не в тему, то ли прыщ на подбородке. Я курил сигарету за сигаретой - курение помогало мне подавить приступы ярости и не выволочь её за дверь.

Когда она наконец вышла, махнув мне на прощание рукой, я чуть ли не бегом кинулся к проявочной машине, прилепил плёнку к «лидеру», запустил в бункер, нажал на «старт». Машина радужно замигала, гудя. Пока плёнка проходила по «кишкам», я стоял рядом, прислушиваясь и что называется принюхиваясь к любым неожиданностям. Изредка я поглядывал на часы. До приезда Лёни Ефремцева оставалось сорок пять минут. Я поразился. Я был убеждён, что Маринка мытарила меня куда больше, а оказалось, всего лишь минут десять.

Плёнка вышла. Я порывисто схватил её, словно кто-то намеревался её отобрать. Усевшись за принтер, я поймал в рамке первый кадр - тот, где женщина ещё лежала на спине, раскинув ноги. На негативе её голое тело было чёрным, как после ожогов, но вместе с тем я прекрасно различал все нюансы позы. Я отпечатал плёнку целиком и отрубил петлю. Я и не курил как обычно, когда ждал выхода ленты из машины. Пока резак выполнял свою задачу, я старался не глядеть на фотографии. Только когда все кадры оказались в сортировщике, я взял стопку и приблизил её к глазам.

Да уж. Я постарался. Качество снимков было превосходным, а ракурсы и позы - верх совершенства! Несмотря на это, уже после пятой фотографии я начал испытывать странное чувство в животе. Женщина на кровати лежала с закрытыми глазами, её лоснящееся лицо выглядело неестественно-отталкивающим. Она казалась мёртвой. Она и была мертвецки пьяна, если честно сказать, но ведь на снимках об этом не написано. Будь у меня один такой кадр, возможно, в моей душе и остались бы приятные впечатления. Но 28-кадровое однообразие вызвало во мне разочарование, что неуловимо и быстро переросло в тошноту.

Я выронил стопку на принтер и еле успел добежать до туалета, где меня и вырвало. И в этот момент я понял, почему я всё-таки это сделал. Зачем я отправился к ней, зачем взял с собой фотоаппарат. В ту ночь, когда я впервые увидел эту женщину, участвующую в оргии, я впервые не смог проанализировать ситуацию. Это не давало мне покоя. Это оказалось сильнее меня. Поэтому я и решился на отчаянный шаг: собственноручно снять её, проникнуться её ощущениями, понять её отношение к жизни. Интересно, сколько философов могут похвастать тем, что истина явилась им вместе с рвотой?

Не до конца придя в себя, я возвратился к машине. Какое-то время держал в руках злополучную стопку фотоснимков. Затем порвал их. Уничтожил также плёнку: разрезал ножницами на мелкие кусочки. И поджёг. Не стоило мне всего этого делать. А может, наоборот: сейчас хотя бы я удостоверился, до какой степени фотоискусство подчинило меня себе. Только что из этого вытекает? Хорошо это или напротив?

Я закурил сигарету и принялся ждать приезда Лёни Ефремцева.

 

                                           Глава 14.

 

Мне снился сон... Загадочный, пророчащий о чём-то неотвратимом, предзнаменующий наступление поворотных событий. Я прикоснулся к его оболочке; мне не хотелось позволять ему заглатывать меня целиком...

...Я сидел на разворошенной кровати в спальне Лены Озеровой. Только что мы закончили заниматься любовью и теперь отдыхали после двух часов жарких танцев. Мы встречались по выходным, либо у неё, либо у меня дома, в зависимости от того, чья квартира пустовала. По большей части мы встречались у меня, так как у меня была только мама, и мне было легче её куда-нибудь сплавить.

Я сидел на кровати и безумно хотел курить. Но для этого мне пришлось бы одеться и выйти в подъезд, а одеваться мне сейчас хотелось меньше всего. Лена раскинулась на подушках, то ли блаженно, то ли мечтательно закрыв глаза. Я не думал её тревожить, но она вдруг сама подала голос:

- Филимон!- и посмотрела на меня странным взглядом.

- М-м?- не понял причины я.

- Мы встречаемся почти год.

- Одиннадцать месяцев,- уточнил я.

- Да. Одиннадцать месяцев.- Она повторила за мной таким тоном, словно сама только что открыла для себя этот факт, и он её несказанно изумил. - И за все эти одиннадцать месяцев мы с тобой ни разу не говорили о том, как будут складываться наши отношения в дальнейшем.

- А чего об этом говорить?- Я всё ещё не понимал, куда она клонит.- Мы с тобой встречаемся, нам нравится, зачем забивать голову?

- Я такой человек. Мне нужна хоть какая-то определённость. Я ведь до сих пор не уверена в том, что я действительно к тебе что-то испытываю. Да, мне нравится заниматься с тобой сексом, но ведь на сексе ничего не построишь.

Я начал ухватывать суть её рассуждений, и мне это не понравилось.

- А разве не в том заключается вся прелесть? Разве не в этой неизвестности? Как-то ты выразилась, что намерена посвятить себя карьере. К чему остальное?

- Да нет же,- она махнула рукой, чуть раздражённо.- Я не говорю о женитьбе. Дело в другом. Работа, карьера - это хорошо. Но хорошо также иметь уверенность, что, придя к тебе в очередной раз, я не застану тебя в объятиях другой женщины.

- Если ты говоришь о чувствах...- начал было я, но она перебила.

- Не о чувствах. Совсем не о чувствах. Мы видимся чрезвычайно редко, и это добавляет в наши отношения изюминку, но и это же закрывает от нас наши чувства. Мы скучаем друг по другу, и, когда встречаемся, нам наша встреча кажется верхом блаженства. Так ведь легко спутать любовь с восторгом или с чем-то ещё. Нет, я говорю об обыкновенной уверенности. Где гарантия, что мы, в конце концов, не придём к выводу, что друг без друга нам не обойтись. И что тогда? Как сложится наша жизнь тогда?

Я понял её, но не собирался отвечать прямо. Я понял также подоплёку её вопроса. Ведь был бы я устроенным в жизни человеком, такого разговора бы не возникло. Она бы знала, к примеру, что есть у меня квартира, есть работа, что она может выйти за меня замуж в любой момент, не опасаясь остаться у разбитого корыта. Я понимал её, но мне это всё равно не нравилось.

- Помнишь первый день нашего знакомства?- спросил я её.- Я тогда тебе говорил, что не привык просчитывать шаги. Так вот, таким я и остался. Я качусь себе по жизни, беру то, что плывёт в руки, не бешусь особо, если течение что-то уносит от меня.

- Но ведь я совсем другая! Мне нужна уверенность.

Я подумал немного над этим. Ей нужна уверенность, что ж, ясен перец, какой женщине она не нужна. Я хотел в тот момент курить и не желал особо вникать в смысл её слов. Если бы я проявил больше усердия, кто знает, как бы всё сложилось в дальнейшем. Просто обыкновенное желание покурить. И такие последствия. Кто бы мог подумать!

- Значит, с этой стороны мы с тобой не подходим друг другу,- легкомысленно заявил я и тут же забыл о своих словах.

А вскоре я начал замечать со стороны Лены Озеровой лёгкую отчужденность. Отчужденность росла, и уже через полгода у нас с ней всё закончилось. Без сцен, без нудных, бесконечных и ничего не приносящих споров, как это случается между мужьями и жёнами. Просто она перестала приезжать, звонить, и мне ничего больше не оставалось думать, кроме как, что я отвергнут. Я не смог дать ей уверенности в завтрашнем дне, и её чувства не выдержали.

Я не винил её. Было тяжело, но окончательного краха надежд я не ощущал по той простой причине, что не было их, этих надежд.

Я не делился своими горестями с Альбертом. Мы дружили, но не сказать, что были не разлей вода. Постепенно Эйнштейн тоже стал отдаляться. У него появились знакомства в сфере бизнеса, он частенько пропадал по вечерам с незнакомыми мне людьми, иногда я встречал его на улицах с сомнительного вида женщинами, рядом с которыми я постеснялся бы даже пройтись.

Так или иначе, его я тоже не винил. Нас не связывали никакие обязательства, он не клялся мне в вечной дружбе, просто время расставило всё по своим местам. За всю свою жизнь я так и не обзавёлся настоящим, истинным другом. Повсюду - одни знакомые и приятели, вроде напарников Володьки Кашина и Сергея Арсланова. Но от них мне, собственно, ничего не нужно, как, впрочем, и от остальных. Всё, чего я был лишён в жизни, я обрёл, сидя за процессором фирмы «Фуджи» для широкомасштабной печати фотоснимков.

 

                                                       Глава 15.

 

В одной из коробок обнаружилась парочка дневных заказов, пропущенных мной в спешке. Мне было проще «отбить» их, и потом уж перейти к заказам с точек. На первой плёнке снята танцулька; вспышка слабовата (батарейки подсели, а никто не удосужился проверить), и люди вышли тенями и силуэтами, кривляющимися под неслышную мне музыку. Ничего занимательного, такое мы уже проходили. Учитывая неимоверно высокие цены на плёнку, я всегда оказывался в замешательстве: а стоит ли тратить кадры на эту муру? Но у людей на снимках было своё мнение на этот счёт.

Второй заказ представлял собой вечеринку. По негативу невозможно было что-то различить: очень много людей. Я отрубил петлю, занялся заказами с точек. Отобрал все проявки, повытаскивал хвостики из контейнеров, наклеил плёнки на «лидеры». Я старался полностью очистить свой мозг от посторонних мыслей - своеобразная медитация Филимона Ряскина, оператора. Краем уха я уловил, как резак изрыгнул дневные заказы, но я лишь отметил это для себя как факт. Умозаключения - на потом.

Минут через десять, когда я расправился с проявкой, я подошёл к сортировщику и взял в руки первый заказ с дискотекой. Не слишком большой - 15 фотографий, горящих бессмысленностью и непрофессионализмом. Я просмотрел их, но не нашёл для себя ничего нового. Быть может, мне просто не хватало музыки, которая и подтолкнула фотографа истратить всю плёнку, или же там проходила памятная встреча. Я не понял, как обстояли дела на самом деле, поэтому сунул фотографии в конверт и взял второй заказ.

Пьянка в баре. Судя по обстановке, не слишком дешёвом. Женщины - оригинальные и стильные, мужчины все упитанные и солидные. Я с интересом досмотрел до середины заказа, и внезапно потерял всякую способность совершать движения. Такое чувство, словно кто-то из наших незаметно остался в салоне, и теперь подкрался ко мне сзади и оглоушил по голове чем-то увесистым. Но никого здесь не было - только я да две машины. Эффект удара произвёл на меня человек, стоящий в группе людей на снимке. Это был Иван Скворец.

- Не много среди них встречается порядочных скотов,- услышал я в голове голос Иры Галичевой. Это он, порядочный скот, Иван Скворец.

- Но ты чувствуешь в его словах истину,- сказал я ей тогда.- Почему? Потому что в этом правда, голая и беспощадная.

И не её глаза открыли мне эту правду. А надменный и уничижающий взгляд человека, одного из наших новых постоянных клиентов, который сейчас смотрел на меня с фотографий.

Я взглянул на фамилию на конверте. Скворец. Ну-ну. Иван Скворец, Скворчонок, Скворчище, Серый Хвостище. Как же мне хотелось разорвать эти снимки на мелкие кусочки, бросить их на пол, растоптать в пароксизме безумия! Надо же быть такой сволочью - отдать плёнку в наш салон. Слава Богу, сегодня не смена Ирины,- вообще-то, как раз её, я ведь не упомянул, что она подменилась с Маринкой, как мне сказали, из-за какого-то дела. Но ведь это не способ самоутвердиться?- спросил я самого себя, и моя ненависть вспыхнула с новой силой, а руки, держащие снимки, зашлись крупкой дрожью.

Нет, это не бравада, это тонкий расчёт Ивана Скворца. Тщательно продуманный шаг. Смотри: я веселюсь, и мне хорошо. А кто ты? Сидишь в своём салоне и ждёшь принца? Уже не дождёшься! Ты свой шанс упустила. Доказательства? Да вот они! Вот я со своими друзьями. А вот наши женщины. Согласись, они прекрасны, не чета тебе. У меня их навалом: завтра я принесу тебе ещё две таких плёнки, чтобы ты почувствовала свою никчёмность. Я буду это делать, пока ты не согнёшься.

Я вернулся к началу заказа и стал заново просматривать фотографии, но уже под другим углом. Наблюдалось сборище Скворцов. Бог ты мой, да они все одинаковые! Каждый силится изо всех сил соответствовать придуманному имиджу. Да будь я женщиной, я бы ни за что не связался с ними: это ведь натурально-дефектные создания. Внешний лоск, претенциозно-кричащая броскость без малейшего намёка на внутреннее содержание. А наша Ира нашла силы плюнуть в самую гущу этой скворчиной стаи. Она имела мужество поставить себя выше их, сохранить своё достоинство. Именно этого человек-скворец не смог ей простить - что с виду мягкий орешек оказался ему не по зубам. Может быть, он ждёт, что она вернётся к нему с повинной, припадёт к его ногам, станет униженно лизать его штиблеты. В таком случае у него впереди будет целая жизнь, чтобы ежедневно тыкать Иру носом в её неправоту.

Как же ты была права, родная, что послала подальше этого скота! Он бы вытравил из тебя всю душу. Он бы тебя обезличил. Он вырвал бы с корнем твоё «Я».

Но что за женщины с ними? И почему у всех на лицах радостные улыбки? Ещё один необъяснимый феномен? Дудки! На этот раз я справлюсь.

Они сидят вокруг стола, уставленного дорогостоящими яствами и бутылками. Все глядят в объектив. Нашего Ивана с ними нет, - наверное, держит фотоаппарат, если не ушёл по нужде. Мужчины покровительственно обнимают женщин за плечи. Женщины - среднего возраста, великолепно сохранившиеся, не иссушенные семейными невзгодами и передрягами. Все они - подруги либо коллеги, решившие приятно «оторваться». Они выбрали для этого скворечню.

На одном снимке дамы выстроились в ряд, выставив вперёд правые ножки: те, на ком в этот вечер оказалось длинное платье, задрали его до определённого положения. Сколько, по-вашему, мы можем запросить за все эти прелести?- как бы спрашивают они своим видом.

Мало, очень мало. Всё это рисовка, способ уподобить себя таким, как Ирина Галичева. Но зачем же, для чего?! Вы не знаете, кто вы? Скворцы знают. Я, рассматривающий снимки, тоже это знаю. К чему бесполезная мишура?

Скворцы стоят в центре зала. Крайний скворец властно держит руку на бедре стоящей рядом женщины. Она красива и подчёркнуто недоступна. Своим жестом он как бы разбивает в пыль весь этот ореол. Его лицо кричит мне, нам: это моя собственность. Я толком не помню, как её зовут, но именно я командую парадом. Мы ляжем в кровать, когда я пожелаю, а захочу - она раздвинет ноги прямо на подоконнике. Что вы там копошитесь, жалкие черви? Стоит мне захотеть, я отниму у вас всё. Думаете, жена без ума от вас? Я просто поманю её пальцем, и вы узнаете её истинную цену. Вам нравится ваше обладание? Наслаждайтесь им, пока я позволяю.

И она это понимает. Я вижу, что она понимает, и ей это нравится. Как нравится яркой блондинке быть в объятиях главного Скворца - Ивана. Завтра они смогут рассказать не таким видным подругам, каких мужиков им удалось зацепить. Они будут шагать по улицам, задрав нос, но глубинная их суть останется незатронутой. Они вряд ли смогут облегчить карманы своих кавалеров. Что же толкает их к ним?

Я не могу заниматься работой. Пережевываю и пережевываю свой вопрос. Я не порвал снимки, конечно же. Забросил их в конверт, чтобы завтра Ирина Галичева выдала заказ Ивану Скворцу и почувствовала свою униженность.

И в выходной меня тоже снедает эта тема. Даже во второй выходной, когда, казалось бы, впечатления должны притупиться, я не нахожу себе места от беспокойства.

Я так думаю, что...

 

                                                              Глава 16.

 

Они встречаются везде. Как мы время от времени бодяжим химию, так и они разводят собой всю нашу жизнь, всю нашу реальность. Я начал с неверных исходных данных: нельзя поступки женщин измерять их образом мыслей. Женщина прежде всего хочет остаться женщиной. Они все по-своему прекрасны, и в глубине души я равно обожаю их всех - и Иру Галичеву, и Марину Кудрикову, и давно позабытую и ушедшую из моей жизни Лену Озерову. Когда-нибудь я сосредоточу мою любовь на одном человеке - она-то и станет мне женой, но пока такой женщины я не нашёл.

Суть вовсе не в том, что, как свидетельствуют Святые Писания, женщина порочна изначально, а мужчина на то ей и дан, чтобы выбивать из неё всю дурь. Не берусь опровергать истинность знаний, донесённых до нас святыми мучениками. Просто сейчас мы говорим не об этом.

Я только теперь понял, что каждый раз среди моря заказов мне встречалась пара или тройка скворчиных сборищ. Их действительно много, они повсюду, они наводняют любые сферы. Я до сих пор не придавал этому значения, и думается мне, это было оправдано Высшей Волей: я не был готов для такого рода анализа. Череда бесконечных вечеринок, встречи, балы и чёрные оргии - всё это было прелюдией на пути к выходу к чему-то главному, объединяющему все мои познания. И моя память начинает творить уникальные вещи: я вдруг вспоминаю всё, что было мной упущено раньше, вспоминаю до мельчайших деталей. Я уверен, что некая СИЛА влечёт меня. Куда? Видимо, к ТАЙНОЙ двери. И моя задача - распахнуть эту дверь, ведь то, что за ней, и есть ИСТИНА.

Скворцы - особенный тип людей, людей эпохи, новых людей. Они - форпосты России, олицетворение трёх китов, на которых зиждется всё сущее. Резервация Россия - сотни километров проволоки, огромные территории, заполненные кострищами - чёрными флагами чумы; государство, где люди думают, будто принимают решения и работают на благо страны, выращивают детей, прожигают жизнь и смеются над Горбачёвым и Ельциным. Океан Россия, на поверхности которого экономические реформы, дикие цены и дикий рынок, а на дне - миллионы исковерканных судеб, закрытые двери институтов для безденежных студентов, вымершие города и посёлки, повальные эпидемии и наркомания, деградация личности. Колоссальная страна, залитая водой, чтобы исключить саму возможность зарождения искры мятежа. Инвалиды, не получающие пособий; безработные; молодые, занимающиеся проституцией девчонки; бродяги, оставшиеся без крыши над головой и без куска хлеба; наркоманы, не нужные реабилитационным центрам; алкоголики; разваленные нищетой семьи; изувеченные войнами вчерашние солдаты. И на фоне этого новые люди скворчиной стаи получают возможность проявить свою изобретательность.

Они встречаются везде, могу заверить вас с особой твёрдостью. Вот эти кадры.  

Съёмка в одном из лучших ресторанов города. Очень приличная вечеринка - с жёнами, коллегами по работе или бизнесу. Это не просто жёны - жёны богачей. Они имеют всё, что пожелают. Они могут, заглянув в магазин с астрономическими цифрами вместо цен, чувствовать себя легко и свободно. Вот они и рады на снимках. Просто рады, к чему предлог? И беседа их крутится вокруг обыденной темы.

- Вчера дублёнку присмотрела. Теперь думаю, как бы у муженька вытянуть денег.

Скажем прямо, она знает, что вытянет. Но нельзя допустить мысли у подруги, что всё само течёт в руки. Зависть - плохая слава.

- Сына устраиваю в экономический. Прорва денег за обучение.

- А я хочу поехать в Испанию в конце месяца. Вчера такого мужика закадрила! Муж ему в подмётки не годится.

Муж в это время выпивает с друзьями. Он не знает, что не годится в подмётки. Он уже сложившийся стандарт и наскучил супруге. Мы все нацелены на лучшее. И ведь у нас есть свобода выбора в нашем демократическом государстве.

Заказ второй: сауна, пиво, и жёнами здесь не пахнет. Молодые девчонки, ногами подпирающие землю. Они не хотят обычной жизни, они наелись её с лихвой. И они смотрят телевизор, чтобы знать, что с ними станет, если они пойдут по стопам родителей. Им просто хочется сказки, разве можно их в этом винить? В середине плёнки они сбрасывают купальники и лезут в бассейн голышом под оценивающими взглядами подвыпивших, развалившихся в креслах парней. Беситесь, девки! Так или иначе, скоро вы окажетесь в наших кроватях. Вот и вся сказка.

Разве девчонки этого не знают? Конечно, знают. Мысли о сказке вряд ли затмят их рассудок: русская женщина конца двадцатого века наделена изощрённым умом. Просто эти люди, с кем они проводят время, предоставляют им шанс. И мало таких, как Ира Галичева. Они ведь видят, как мимо них проезжают в «мерседесах» разодетые дамы; видят, как их сверстницы появляются в очередной раз в новых украшениях, подаренных им богатыми любовниками. И они начинают хотеть того же. Господи, да кто не хочет того же, скажите на милость?!

Ещё заказ: группа девчонок в баре. Они без парней. Пока без парней. Но даже на снимках заметно выжидание в глазах. Они не хотят отставать от времени, не хотят бросить свою жизнь псу под хвост. Не удастся сегодня - завтра они отправятся на поиски по улицам города. Послезавтра придумают что-нибудь ещё. Мир ведь велик, он богатый, манящий.

Но им удалось. На  снимках начинают мелькать мужские физиономии.

- Девчонки, давайте забухаем (выпьем за знакомство, вмажем за встречу)!

- Мы с незнакомыми мужчинами не пьём.

Она ведь не дура. Сама понимает, как нелеп её ответ - её, сидящей у стойки бара в прозрачном платье. Однако это говорит не она. Это говорит та маленькая школьница, прочитавшая в упоении «Анну Каренину», «Тихий Дон» или что-то ещё и находящаяся под большим впечатлением. Но людям вокруг неё представляется самым простым развеять её впечатления, и, оставшись без стереотипов, девушка машет рукой на всё остальное. Главная ценность утрачена. Теперь уж иди до конца.

- Потанцуем?

И она идёт танцевать, и чувствует, как руки партнёра предварительно ощупывают её тело, и она сама не знает, нравится ей это или нет. Ей нравится крах стереотипов, когда родители начинают выглядеть простаками со своими вечными нравоучениями, и это сладкое чувство связано с ладонями кавалера на её бёдрах, и потому она позволяет ему делать всё, что пожелается.

- Поехали ко мне.

- Да ты что, я порядочная девушка!

А это уже просто игра. Флирт, обостряющий кайф от ломки ценностей. И очень скоро она даёт согласие, и испытывает оргазм от прикосновения к запретному плоду в 16 лет, тогда как её ханжи-родители до сих пор трахаются в миссионерской позе и неизменно при погашенном свете.

Если среди вас есть безгрешный человек, пусть бросит в неё камень.

Так сказал Иисус, и люди потупили взоры. Я не опускаю глаз; у меня нет никакого желания кого-то осуждать или оправдывать. Мне кажется, я всё правильно оформил. Моя курсовая «Что нас всех толкает на это?» укомплектована, подшита, титулована и утверждена. Я могу представить, как старая мымра-преподаватель вызывает к доске симпатичную ученицу и начинает вымещать на ней свою неудовлетворённость.

- Пиши правильно. Здесь ошибка.

- Но как же, ведь...

- Не спорь с учителем. Ноги свои научилась оголять, а уважения не набралась.

- При чём здесь мои ноги?!

- Молчать! Отвечай на вопрос. Что делал слон, когда пришёл на поле он?

- Трахался!- выкрикивает она и со слезами выбегает из класса.

А что ей остаётся делать? Она не может прямо заявить этой стерве, что не виновата в её фригидности, поскольку прекрасно осознаёт последствия.

- Пару за четверть ты себе обеспечила. И без родителей на урок не приходи.

Впутывать родителей? Увольте. И она предпринимает единственное: укорачивает юбку до минимума. Молчаливый протест старой грымзе: теперь не нужно слов, её красивые юные ноги говорят сами за себя. А потом в ход идёт топик с откровенным вырезом, ведь её грудь нисколько не уступает ногам. И дело всё-таки доходит до родителей, и те долго объясняют беспутной доченьке, как важно сохранять целомудрие, подкрепляя свои доводы пряжкой ремня или руганью.

- Я не хочу жить, как вы!- в отчаянии кричит она и бежит на улицу, где очень скоро оказывается в незнакомой машине, и та несёт её через город, оставляя позади все пережитые волнения.

Не потому, что её манит роскошь, что деньги для неё единственная ценность. Потому, что именно эти люди соотносятся ею с протестом всему, чем её долгие годы пытались напичкать. Она хочет быть с ними. И на следующий день выходит на улицу целенаправленно.

А девочки, познавшие всю горечь предательства? Они, как любой нормальный человек, хотят верить в то, что любовь не подвержена никаким переменам. Скольких я пересмотрел на фотографиях: молоденькие девчушки в обнимку с парнями, беззаветное обожание на лицах. В стране развал, но рядом с сильным плечом она чувствует себя под защитой. Отец пьёт каждый божий день, издёрганная мать закатывает скандалы, маленький братишка жмётся к стенке - у него уже изломана психика; он умрёт, если окажется в благоприятной среде, словно лягушка, из мутного болота перенесённая в горный ручей. На что она надеется, глядя на всё это? На кого ей рассчитывать, если она не может выпросить у родителей лишней копейки, если она понятия не имеет, как пользоваться противозачаточными средствами, а спросить у матери - всё равно, что разбудить вулкан? Но появляется молодой человек, красивый и надёжный, и ей не хочется больше возвращаться домой, потому что рядом с ним она живёт, а не существует, как её родители. Она вспоминает своего испуганного братика и думает, что сможет обеспечить для своих детей горный ручеёк жизни.

А потом её парень оказывается в Чечне, и снайпер-наёмник отстреливает ему голову; или же, находясь в постели рядом с ним, она замечает его исколотый шприцем локтевой сустав; или застаёт его со своей лучшей подругой где-нибудь в укромном уголке за занятием, для которого не нужно догадок. И родительские напутствия вспыхивают в голове, и их тут же затмевают почерневшие от страха глаза братишки. И снова правда на стороне взрослых. Но разве изменилось бы что-то, не переспи она с ним? Разве в этом ключ, замыкающий цепь на шее любимого? И всё-таки родители оказались правы. Они всегда твердили ей, что ничего путного из неё не выйдет, что она слишком возомнила о себе, а сказки случаются только в душещипательных фильмах.

Она не хочет мириться с этим. Она идёт с приятельницами на дискотеку, где незнакомые парни старательно вливают водку ей в рот, и лучшая подруга, та самая, которую она застала со своим любимым, ехидно сообщает, что пора плюнуть на этих козлов и жить в своё удовольствие.

- Я не понимаю, как всё это произошло,- пытается объяснить ей друг, в которого она верила, как Ленин в идею коммунизма.- Она сама меня соблазнила. Я даже понять ничего не успел.

Тогда она рассмеётся ему в лицо.

- А мне плевать, как всё было. Между нами ничего нет, понял! Втирай теперь другой дуре!

Теперь она не дура. Она чётко определила, чего хочет, не задумываясь ни о каких последствиях. Она надевает яркий наряд и идёт на улицу, демонстративно не замечая оборачивающихся ей вслед парней.

- Хотите меня, да? Обломитесь! Вы свой шанс упустили.

Они вырастают, конечно же, и их запросы увеличиваются в соответствии с возрастом. Они не станут удовольствоваться простыми поездками и трахами где-нибудь на природе. Теперь они остановятся разве что на положении любовницы банкира или высокопоставленного чиновника. И вот она, сформировавшаяся женщина. И её младшая сестренка (если у неё сестра, а не брат) смотрит на неё округлившимися от восхищения глазами и начинает следовать тем же путём. Она поступает в институт, а из окон студенческой общаги ей открывается мир, где лучше тем, кто побогаче, но ведь её старшая сестра добилась своего, почему это недоступно ей. Она красива, эффектна и умна, неужели она похоронит себя заживо рядом с каким-то работягой, пусть и перспективным, но на сегодняшний день с дырами в карманах. А там, на улицах, всё готово, всё словно поджидает её: приди и властвуй. Она верит в это. Это её собственное открытие.

- Я вчера за городом отдыхала,- рассказывает ей подруга по комнате.- Ребята отпад!

Господи, а что она-то? Всю жизнь так и будет сидеть, дожидаясь принца? А потом выйдет замуж, как все, и обретёт полное и окончательное затворничество с одним человеком?

- Возьми меня в следующий раз.

- Да базара нет! Я и сама хотела тебе предложить.

И бессонная ночь довершает картину, и луна рисует в воображении неизведанные, сладкие образы новой жизни.

Но ведь проблема не в них, как я уже говорил. Не в порочности женщин по природе. Лысая Змеюка пыталась доказать именно это, и люди поверили ей, а Бог заплакал. Он плакал отчасти от радости, потому что Адам простил свою жену, хотя и был выдворен из рая. А отчасти Божьи слёзы были вызваны горечью, ведь теперь перед людьми стояли два противоположных пути. Дорога в пустынные земли, где остаётся впрячься в ярмо и сохранить в этих жестоких условиях любовь к жене, растерявшей райскую красоту. Другая дорога - прямо в рай. Туда, где можно забыть о мирских страданиях; туда, где вечное блаженство и где не нужно бороться за любовь. Туда, где в листьях древа Истины нас поджидает Змей-Лысая Голова.

Змеи-Лысые Головы перестали прятаться. Они навешали на себя приличные шмотки, сели в автомобили; они пронизывают улицы городов, словно фотоны, высматривая новые и новые жертвы. И всем они предлагают Яблоко Познания. И женщины ломаются - ведь все Адамы давно в пустыне, они выбрали свой путь. Но бесплодные земли способны привести в ужас даже самую стойкую женщину. Она просто боится. Она боится, что муж потеряет к ней чувства, когда её лицо высушит песок пустыни, когда её руки покроются мозолями, а потом она уже никому не будет нужна и останется в одиночестве среди километров безмолвия. Страх. Они видят Адамов, но они боятся. И идут к Змеям.

Проблема в социальном расслоении страны. Не так велик Змей, если рядом нет неискушённого Адама. Не так могучи его чары, если картина вечного труда не вплетена в воспитание. Верхушка властителей нарисовала эту картину во всех красках, имя ей - Россия. Миллионы Адамов рвутся из плена, пытаясь вывести за собой своих Ев. Но кто-то самовольно наделил себя божественной властью. И водворил собственные законы. Законы Змея.

Страна, заключенная магическим кругом. Куда ты катишься? В обрыв?

 

                                                              Глава 17.

 

Раздражение. Раздражение прёт из всех щелей. Круговорот работы нарушен. Мысли зациклены на одном. Сигареты тают на глазах. Но нет толку. Что-то глубинное, не просто неудовлетворённость, выползает наружу. Подкожный гнойник пробил выход на поверхность, и остаётся поражаться, как много его умещалось внутри. Простым курением и даже временем это не вылечить.

- А можно минут за двадцать? - слышу я голос клиента, доносящийся до меня со стороны кассы.- А то я тороплюсь.

Почему люди такие тупые? Или это обыкновенная наглость? Ведь русским языком написано: фото за сорок минут! Мне что, крутить ручку машины или шептать над ней заклинания, чтобы она работала быстрее?

- Филимон...- Ирина Галичева появилась в дверях. Она, наверное, с самого утра раскусила моё настроение: чем ещё можно объяснить неуверенность в её глазах? Меня подмывает спросить, видела ли она те снимки своего бывшего, но я не решаюсь.- Там клиент просит побыстрее. Можно сделать?

- Нет!- Я рычу самым натуральным образом.- Объясни, что он у нас не один. Другим людям тоже хочется, чтобы их фотографии были готовы вовремя.

Она не спорит со мной. Моё потемневшее лицо говорит ей, что со мной сейчас лучше не спорить. Она молча разворачивается, и вскоре я слышу её оправдывающийся голосок:

- Извините, очень много заказов. Приходите через сорок минут.

Я изо всех сил сжимаю зубы, но мои пальцы продолжают непрерывно бегать по клавиатуре. Я ненавижу сейчас всех, даже Ирину, которая мне всегда нравилась. Я понимаю, что это неправильно, и пытаюсь взять себя в руки. Это ведь просто, как я делал раньше: берёшь заказ, тщательно изучаешь до мельчайших нюансов, строишь выводы - и окружающий мир тускнеет, меркнет, становится призрачным, как уличная скамейка ночью. Всё просто и ясно. Однако ничего у меня не выходит, вот в чём беда. Я принуждаю себя думать о чём-то постороннем, но вскоре убеждаюсь, что мысли сами возвращаются к злободневной теме.

Почему она молчит? Она же видела эти снимки. Не могла не видеть. Или я всё-таки порвал их, и сам этого не помню? Нет. Не получается. В таком случае Иван поднял бы утром бучу: где, мол, мои фотографии? Ирина обязательно сказала бы мне. Или нет? Возможно ли такое, что она уже жалеет о моей косвенной причастности к их истории?

А может и так: она действительно видела эти снимки. А после у неё состоялся серьёзный разговор с Иваном. И она не хочет меня разочаровывать. Или ей стыдно. Или она меня ненавидит. Потому что вместо того, чтобы ответить её тайным желаниям, я вынудил заглянуть её вглубь души.

Не знаю, вижу одно: она молчит. Она такая, словно ничего не произошло: предупредительная с клиентами, осторожная со мной (учитывая моё состояние). Существует надежда, что она действительно ничего не знает, но надежда эта такая хиленькая, что я отказываюсь в неё верить.

- Как у тебя, вообще, дела?- Я всё-таки не выдержал в конце дня и задал ей вопрос.

Она посмотрела на меня в замешательстве.

- Это ты насчёт чего?

- Ни насчёт ничего.- С трудом мне удалось подавить раздражение.- Почему, когда я спрашиваю, как дела, я обязательно должен иметь в виду что-то конкретное?

- Прости...- Она отвела глаза. Она уже не смотрит на меня изучающе. Нечего изучать.- Просто ты никогда не спрашивал.

Это так, чёрт побери! Никогда не спрашивал, а раз уж спросил, - особенно после того, как она посвятила меня в свою тайну,- вопрос непременно должен иметь двойной смысл? Почему я не могу спросить просто так, без всякого намёка на прошлое? Почему люди думают, что, доверив кому-нибудь личный секрет, они оказываются в кабале?

- Я просто спросил,- повторил я ещё раз.

- Дела ничего,- вяло ответила она, и я чуть не съездил ей по лицу. Вовремя удержался.

Ладно. Чёрт с тобой. Не хочешь рассказывать - и не надо. Я всего лишь хотел помочь. Считаешь, что сама справишься, - как знаешь.

Я закрыл за ней дверь, а потом ещё долго метался из угла в угол, куря сигарету за сигаретой. Почему-то мои действия не состыковываются с раздумьями. Я же выяснил, что женщин не в чем винить. Почему же я чувствую агрессию к Ирине Галичевой? Чего мне не хватает? Я жду, что она покается передо мной во всех смертных грехах, и я, умудрённый оператор, тут же укажу ей праведный путь?

Как там рассуждают психологи? Стоит определить корень проблемы, и сразу же станет легче с ней бороться. Я не нашёл корня, вот в чем дело. Я зашёл в тупик, тогда как должен был выйти на новый уровень. Только о каком уровне может идти речь, если передо мной десятки лет разрухи, если наша страна катится в пропасть. Есть ли она, Истина?

Есть. И я должен её найти. Для меня это теперь вопрос жизни и смерти.

Сотряслась входная дверь, и я пошёл посмотреть, кто там долбится. Это оказался Леня Ефремцев и с ним Андрей Байдаков. Они привезли заказы, а я впервые не обратил внимания на их количество. Леня поставил коробки на стол приёмщиц и закурил.

- У тебя как с сигаретами? - спросил я его.

- Травлюсь понемногу. А что?

- Оставь мне. Я завтра утром отдам. Боюсь, со своими мне до утра не дотянуть.

- Не напрягайся, Филимон!- Лёня вытащил из кармана начатую пачку «Петра I» и протянул мне. Я, в основном, предпочитаю «ЛМ», но сейчас сойдёт и «Пётр». - Этой ерунды не жалко.

Закурив, я уставился на Байдакова, который рылся в столе, как пёс в мусорной куче.

- Где-то тетрадь с «рыночными» заказами должна валяться,- бормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь, разве что к тетрадным духам.

Тетрадь, которую он имел в виду, находилась под юрисдикцией Иры и Марины: каждый раз, когда Лёня забирал от нас заказы, они ещё раз перепроверяли количество отпечатков. Двойной контроль. Я не знал, где девчата держат эту тетрадь, поэтому продолжал молча курить, наблюдая за Байдаковым.

Тот перерыл одну пачку бумаг, взялся за вторую. Тетрадка не обнаруживалась.

- Где она, блин?- ворчал Андрей.

Я смотрел на него. Он был видным мужиком, к тому же имел неплохой доход и ездил на «Форде». Вот он, ещё один пример российского аванпоста. Именно к таким мужикам девушки бегут без раздумий. Я вспомнил их, наших местных красавиц. Сколько из них могло бы осчастливить простых парней, мечтающих о спокойной жизни в лоне семьи. Да и какая женщина не хочет иметь семью - мужа и детей? Но вот появляется Андрей Байдаков - он или подобный ему - и разум мгновенно оказывается запертым в клетке.

- Филимон, где тетрадь?

- Откуда я, чёрт возьми, знаю, где эта тетрадь?- заорал я.- Сторож я, что ли, твоей тетради?

Воцарилась тишина, за время которой я безуспешно пытался взять себя в руки. Дрожащими пальцами затушил сигарету, тут же вынул из пачки новую. Пора завязывать: прямой путь к инфаркту миокарда.

- Ты чего, Филимон, охренел?- В голосе Байдакова пока не было злости - только безграничное изумление. Лёня Ефремцев застыл с сигаретой в руке, глядя на меня во все глаза.- Ты чего орёшь?

- Ничего,- буркнул я. Я твёрдо решил больше не произносить ни слова, раз уж не могу совладать со своими чувствами.

- Докатились, блин.- А вот теперь появилась злость. Она вся перебралась поближе к лицу, и физиономия Байдакова стала напоминать речного рака после отварки.- Уже свои работники грубят. Чуть что, так Андрей, Андрей. А потом можно и на хрен послать.- Он вновь склонился над стопкой бумаг, выискивая свою злополучную тетрадь.- Работаешь, работаешь, и никакой благодарности.

Работает он. Я, значит, не работаю. Во как завернул. В этом вся их психология: мы работаем, остальные - пехота. Я понял, что опять готов взорваться, но Лёня Ефремцев неожиданно спас положение.

- Ладно тебе, Андрюха! У парня с сигаретами напряги, вот крышу-то и рвёт.- Он загоготал, открыто и выразительно, но его смех остался без поддержки.

Правда, ему удалось вызвать у Байдакова намёк на улыбку. Красные пятна начали исчезать с его лица, и можно было предположить, что я прощён. Он нашёл, наконец, свою тетрадь, а потом двинулся к выходу, не глядя на меня. Он вышел из салона и даже не попрощался. Думаете, мне было до этого какое-то дело? Мне было откровенно на него наплевать.

 

                                                              Глава 18.

 

Это превратилось в настоящую идею фикс. Сам же советовал Галичевой не замыкаться на чём-то одном, и теперь совершаю ту же ошибку. Фотографии резко утратили для меня своё очарование. Я искал только такие заказы (вы понимаете?), чтобы снова думать, анализировать, изучать. Ничего не получалось. Не было ощущения выхода на новый виток.

На одну минутку отрешённость вернулась. Я закурил и вышел из-за принтера, чтобы размять ноги. Я не стал выходить в зал: сегодня за прилавком властвовала Марина, а мне почему-то стало казаться, что она меня побаивается. Я остановился у окна, передо мной открывалась замечательная картина.

Денёк выдался самый что ни на есть летний. Сверкало солнце, его жёлто-вечерняя вуаль падала на всё, что было за окном. Откуда-то возникли двое детишек - мальчик и девочка, обоим было лет по шесть-семь. Они приникли лицом к стеклу, сложив руки рупором, чтобы лучше можно было разглядеть внутренность помещения. Их большие, круглые глаза выдавали искреннее восхищение.

Мальчишка оторвался от окна и что-то сказал своей подружке. Та в ответ убедительно закивала, продолжая всматриваться сквозь стекло. Мальчик добавил ещё что-то, и они вместе рассмеялись, а потом он схватил её за руку и потащил прочь от окна.  Наблюдая за этими детишками, я на время забыл обо всех своих терзаниях. Если бы жизнь была такая, как эти дети. Искренняя, непосредственная, юная.

Голос в зале вырвал меня из приятной прострации, и я поморщился. Кто-то бубнил Марине Кудриковой о том, что фотографии стали меньше по размеру, чем были прежде. Я выглянул в зал. Возле прилавка лицом ко мне стоял наш постоянный клиент и воистину нудный мужик Селезнев. В руке он держал снимок, накладывая его на другой, по всей вероятности, заказанный ранее.

- Вот, посмотрите. - Он показал результат Марине.- Фотография меньше. Цены растут, а размер уменьшается.

- Но это просто ошибка печатной машины,- попыталась оправдаться Марина. Тупая отговорка. Уж лучше вообще никакой.

- Знаю я вас!- многозначительно заявил Селезнев.- На всём экономите. Если посчитать, у вас каждый сотый снимок выходит «левый». Люди и так зарплату не получают, а вы всё дурите народ.

Судя по твоему частому появлению здесь, ты вряд ли испытываешь трудности с деньгами, подумал я. И раздражение вернулось. Оно как бы взорвалось во мне с мощностью атомной бомбы. Что за козёл такой, ещё бы линейку попросил! Отпечаток действительно был чуточку урезан, но лишь из производственных соображений, а не, как он изволил выразиться, из-за стремления сэкономить.

- А давайте измерим,- вдруг нашёлся Селезнев.- У вас есть линейка?

Приехали! Вправду линейку просит! Не может человек просто так уйти, обязательно нужно погрызться с кем-нибудь. Я вернулся к принтеру и загасил сигарету. Я хотел заняться работой, но оказалось, что мои ноги тащат меня прямо к Марине Кудриковой и «постоянному» Селезневу.

- А вот оператор.- Марина, едва завидев меня, поспешила отвести от себя огонь.- Спросите его.

Я остановился в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку и глядя Селезневу в лицо. Тот уже вертелся с линейкой, накладывая её на несчастную подопытную фотографию, шевеля губами, как старая вдова на молебне.

- Слушай, братан...- начал он.

- Я тебе не братан.

Маринка моргнула и вытаращилась на меня. Она, наверное, уже пожалела, что выставила меня крайним. Но было уже поздно: Селезневу как раз требовался такой человек, с которого можно было взыскать по полной программе. Или полной стоимости, смотря чем мерить.

- Да ладно тебе,- отмахнулся Селезнев. Он не замечал моего состояния. Жаль.- Ты лучше скажи: я плачу за отпечаток 10х15, а мне подсовывают снимок, где недостает полтора миллиметра. С какой стати? Я что, печатаюсь по льготной цене, чтобы со мной обращались, как с бомжем?

Ну, чучело! Полтора миллиметра высчитал! И почему как с бомжем? При чём тут бомж?

- Ты мне лучше сам скажи,- произнёс я.- Твоя жена тоже возится с линейкой у твоего конца перед каждой ночью?

Маринка тихонько ахнула, и её большие глаза стали огромными. Но их можно было не заметить рядом с зенками Селезнева. Он вылупился на меня, как ревнивый баран на молодую супругу, «оседланную» чужим пронырливым самцом. Верилось, что он еле сдерживается, чтобы не броситься на меня. Если бы он это сделал, я бы его ударил. Мне бы это доставило удовольствие. Но каким-то чудесным образом ему удалось с собой справиться. Возможно, будь в помещении другие посетители, он бы всё-таки полез в драку. Надо же показать, как поступают постоянные клиенты с обнаглевшими вконец операторами.

- Повтори, что ты сказал,- просипел Селезнев.

- Зачем?- Я пожал плечами.- Здесь довольно тихо, ты и так слышал.

- Я не плачу своей жене...- заорал он и сразу же осёкся. Большая ошибка, я едва не расхохотался. Он поддался на провокацию, попытавшись применить денежное мерило к своей супруге. Ему стоило ответить, что мне нет никакого дела до его жены, или, самое простое и эффективное, - достать меня кулаком. На его месте я бы так и сделал: ни одна сволочь не имеет права высказываться так о чьей-нибудь жене. Но он запнулся, и мы оба поняли, что он проиграл.

Пунцовый от ярости, Селезнев сграбастал фотографии и молча удалился, громко хлопнув входной дверью. Я наблюдал за ним через окно фотосалона. Его прямая спина заявляла мне, что я нанёс ему оскорбление, которое смывается только кровью. Но мне стало немного легче. Совсем капельку.

- Мы потеряли клиента,- обречённо проговорила Марина.

- Нет.- Я уверенно помотал головой.- Он вернется. И знаешь почему?

Она посмотрела на меня, но без особой радости. Я понял, что в её глазах я упал на порядок вниз.

- Почему?

- Он побоится. Побоится, что в другом месте у него не будет возможности повыделываться. Здесь-то он точно уверен, что его будут слушать. Не переживай. Подуется месяц, потом вернётся. Да и плёнок накопит за это время.

- Будем надеяться,- вздохнула Маринка. И опять странно взглянула на меня.

Я не смог понять, что в тот момент крутилось в её голове, да и не хотел особо задумываться. Я поступил, как счёл нужным, и мне плевать, если она думает, что у меня поехала крыша.

Я сделал это по одной причине. Я хотел самолично убедиться, что у таких Селезневых есть своё слабое место. Они заявляются в ваш салон, и на одну вашу фразу у них припасено пятьдесят опровержений. Они полагают, что неуязвимы. И вот мне удалось доказать ему (себе, разумеется, тоже), что это вовсе не так.

 

                                                     Глава 19.

 

Поговорить мне с Маринкой, что ли? Она со своими формами могла бы добиться большего, чем простого парня на «восьмерке», с которым уже встречалась долгое время. Не исключено, что Марине тоже достаётся своя доля заманчивых предложений от клиентов; возможно, их куда больше, чем Ира Галичева может представить. Чего же она теряется? Или ума недостаёт? Я уже дошёл до такой крайности, что готов для выяснения истины поговорить с кем угодно, хоть с худокрышей Мариной.

- Марин, когда у тебя свадьба-то?- Я пристроился рядом с ней с чашкой кофе.

- А что?- Марина, похоже, ещё не отошла после того, как я сорвался на сукина сына Селезнева. Своим отношением к нашей беседе она напомнила мне самку пантеры, осторожно пробующую лапой вдруг возникшую на пути воду. Она никак не могла решить, что же выбрать: попытаться переплыть на другой берег или же развернуться и идти другим путём.

- Ничего, в принципе, такого. Простое любопытство, - прибавил я.

Она посмотрела на меня, словно прикидывала, чего ещё можно ожидать от такого кадра, как я. Видимо, мой вид показался ей неопасным: она немного расслабилась, и вырез её блузки опустился на полсантиметра ниже.

- Мы ещё не думали об этом,- ответила она.- Нас пока всё устраивает.

- Но ведь вы уже долго встречаетесь.

- Одиннадцать месяцев.

Я вздрогнул. Точно такой же срок был у нас с Леной, когда между нами возникла прожилка отчуждённости. Совпадение или закономерность? Я не верил в совпадения. В судьбе совпадений не бывает, как сказал Толстой, великий русский мужик. Он писал великие романы. Он знал, что говорил.

- Чего ж вы тянете?

Она в который раз уже одарила меня настороженным взглядом. Я и сам понимал, как по-идиотски выгляжу в её глазах: оператор, лезущий не в своё дело. Но мне требовался ответ.

- А какая разница?- пожала плечами Марина.- Ничего ведь не изменится. Поженимся мы или не поженимся. Что с того?

Вот так. Выходит, и обыкновенные парни могут дать девушке чувство уверенности. Что изменится? Встречает он её после работы - будет встречать ещё лет двадцать, до конца существования салона «Фуджи-фото». Они подумают о свадьбе где-нибудь за год до неё, подкопят деньжат и только потом отправятся в загс. Всё продумано, всё спланировано, всё предрешено. И, главное, всех устраивает.

Нарисовался наш управляющий Байдаков. Выглядел он неважно: испитое лицо, красные глаза, нервная походка. Не иначе, выдул вчера не одну бутылку водки, а теперь наступило время расплаты. Есть люди, не знающие меры в выпивке, и Андрей принадлежит к их числу. Я представил, сколько денег у него улетает на одни только попойки, и я присвистнул.

- Кофеином балуемся?- Он глядел на меня без особого расположения. Кажется, обида ещё сидела в его душе. Его можно понять: похмелье, а тут ещё я сижу, здоровый и радостный, пью себе кофе, и плевать я хотел на новые налогообложения. Но, вопреки моим домыслам, агрессия вновь дала о себе знать. Сейчас он заведёт старую пластинку о вреде тунеядства и пользе самоотдачи.

- К тебе инспектор приходила,- уведомила Андрея Марина Кудрикова.- Просила сегодня явиться в «налоговую».

- Да что они там, совсем обнаглели?!- завёлся Андрей с пол-оборота.- Только вчера весь день на них убил, блин. Чего хотела?

- Сказала, что это в твоих интересах,- укоризненно предупредила Марина.

Андрей заметался из угла в угол, но скоро понял, что такой темп его просто убьёт, и остановился у витрины, глядя на плёнки. Он смотрел на них долгим, изучающим взглядом, говорящим о его полной заинтересованности и преданности работе. Он был предан делу, это правда.

- Опусти все плёнки на рубль,-  сказал он Марине.-  Конкуренты давят, блин, козлы, войну цен начали. Надо марку держать.

«Марка» висела над козырьком салона и гласила всем встречным-поперечным, что у нас самые низкие цены на фотоплёнку. Марина немедленно полезла в стол и достала оттуда ценник, демонстрируя личную самоотдачу. Байдаков ещё с минуту разглядывал витрины: прошёлся взглядом по фотоаппаратам, бегло окинул рамки, а потом его глаза нашарили меня, пьющего кофе, и уже больше не двигались.

- Как дела с машиной?

Начинается!- подумал я, чувствуя закипающее неосознанное раздражение. Я поспешил с выводами, когда подумал, что он меня простил. Сейчас будет искать, к чему бы придраться, чтобы выдать мне нагоняй. Не уверен, что смолчу на этот раз.

- С машиной всё окей,- ответил я, стараясь придать голосу человеческие нотки.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Байдаков снова приник к витрине, а затем резко рванулся с места и выскочил из салона как алкогольный оборотень. Он всегда так делал, когда ему в голову приходила удачная мысль, а посещали они его не сказать чтобы редко, так что мы уже привыкли к его выкрутасам. Это ещё что! Вот когда он в гневе обматерил проявочную машину, а та после этого три дня стояла стоймя, вот тогда было о чём задуматься. Я уже не в шутку попросил его извиниться перед машиной, но когда он сделал это, то я понял, что ничего смешного тут нету. Я, правда, поверил, что чёртова машина обиделась.

При воспоминании об этом я вдруг ощутил прилив признательности к нашему управляющему. Я вспомнил, как он не раз заступался за нас перед Коноваловым, как скрывал кое-какие из наших значительных промахов. Чёрт, ну почему я не могу жить спокойно, ведь это моя работа, а все они - мои коллеги, почти друзья? Ну и что с того, что Андрюха любит гульнуть - это его образ жизни. Кому-то может не нравиться, как живу я: мы все разные люди. Зачем пропускать собственную неуверенность в работу?

Марина шумно выдохнула. Она продолжала смотреть на дверь, в которую только что выскочил Байдаков.

- Всегда дрожу, когда он такой,- пожаловалась она. - Бывают у него заскоки.

Маринка. Наша красотуля. Я ведь почти каждую смену вижусь с ней. Она, конечно, не Ирина Галичева, но тоже ничего. Умственное развитие всегда можно опустить, созерцая её прелестные формы. Я подумал: может, мне всё-таки стоит попросить у Байдакова прощение за тот вечер? Мы все одна семья. И он, и Марина, и Серега Арсланов. Зачем ломать такие прекрасные отношения?

Размышляя об этом, я обратил внимание на вход, в котором мелькнул человек. Больше я уже не чувствовал себя так превосходно до конца смены. Я даже чуть не расплескал остатки кофе себе на брюки. А ещё я услышал, как взбеленилось моё сердце, и мои поры стали удесятерённо выделять на поверхность тела пот. 

Всё это я претерпевал потому, что, взглянув на вход, я увидел, кто сейчас вздумал воспользоваться нашими фотоуслугами. Это оказался человек, благодаря которому я мог запросто расплеваться со всеми в салоне, а то и вовсе лишиться работы. К прилавку Марины Кудриковой медленно направлялся Иван Скворец.

Он приблизился и распустил улыбку, из чего я заключил, что чувствует он себя превосходно. Улыбка адресовалась исключительно Маринке, я для Скворца был пустым местом, кирпичом в кладке или битым стеклом на асфальте. Теперь во мне не зашевелилась неприязнь или возмущение: будь у меня возможность незаметно улизнуть из салона, я бы это сделал. Я не хотел видеть этого типа. С ним у меня ассоциировалось много чего, и по большому счёту - плохого.

- Мне плёнку.

Он что, отказался-таки от Иры? Или нарочно пришёл не в её смену? Они всегда нарочно! У них натура такая: всё продумано, каждый малый шаг!

- Вам какую?

А Маринка-то засуетилась, заулыбалась упитанному борову. Всё тут ясно. Неторопливость со свадьбой - всего лишь надежда на лучшую партию.

Я с натугой отгораживался от происходящего рядом. Заставил себя допить остывший кофе, хотя больше всего на свете мне хотелось выплеснуть его в морду этому типу. Мой взгляд блуждал туда-сюда, ища, на ком бы сосредоточиться. Такой человек обнаружился: он быстро приближался к дверям фотосалона, грозно сдвинув брови, будто шёл грудью на амбразуру. Когда он вошёл, я чуть не ахнул: передо мной стояла точная копия Скворца №1. Они что, результат массового клонирования?

- Ванёк, давай быстрее. Люди же ждут,- обратился вошедший к Ивану.

- Да иду уже.

Маринка быстро отсчитывала купюры на сдачу. Когда она закончила, Иван одним движением сгрёб все деньги и чуть ли не бегом устремился к выходу за Скворцом № 2. Я наблюдал за ними: мне казалось, что я вижу пародию на людей. Может, именно такими виделись нашим предкам развенчанные боги?

- Во даёт! Плёнку-то забыл взять, - молвила изумлённо Маринка.

Я тупо уставился на неё. Я никак не мог понять, о чём она толкует. Какая плёнка, как это - забыть, если люди вывели совершенно новую расу клонированных Скворцов?

- А?

- Плёнка.- Маринка смотрела на меня, как на полоумного. Не берусь утверждать, но, возможно, именно такое было у меня в тот момент лицо.- Деньги заплатил, а плёнку оставил.

Я перевёл взгляд на прилавок. На нём стояла зелёная коробочка с плёнкой «Фуджи-Суперия, 200/36». Она выглядела одинокой и покинутой, она торчала, как иссохшее дерево в пустыне или чемодан на аэродроме. Я не мог отвести от неё глаз, словно плёнка эта вот-вот была готова взорваться.

- Оставь,- услышал я собственный голос и не поверил, что он принадлежит мне: какой-то каркающе-булькающий звук.- Положи на витрину, спохватится - вернётся.

Я и сам мог поместить плёнку в укромное местечко, но только представил, что к ней прикасался Иван Скворец, и мне стало до такой степени противно, что я поспешил удалиться из зала. А плёнка так и осталась на витрине, и весь оставшийся день я не мог думать ни о чём, кроме неё. Она притягивала мой разум и мою душу, словно злой божок. Я не мог сконцентрироваться на работе.

Не мог, и всё.

 

                                                       Глава 20.

 

Я действовал машинально. Сработал механизм внутри меня, высвободив то, что было заложено в меня до рождения. Осмелюсь предположить, что Бог всё же есть на небесах; Он видит на экране своего универсального компьютера всех смертных, и среди них Он замечает Филимона Ряскина, оператора салона «Фуджи-фото». Он даёт ему в руки возможность разорвать цепь несовершенных и греховных мыслей. Мне приходилось видеть во всём Его волю, иначе я просто сошёл бы с ума.

Я дождался, когда останусь в салоне один, но после этого ещё долгое время колебался, как было в случае с той женщиной, с которой мне, в конце концов, удалось переспать. Чтобы понять потом, что было мне нужно совсем не это. Почему бы не использовать мой приём снова? Скворцы наделены большой властью, но у меня её ещё больше. Ведь власть моя - тайна! О ней Скворец не подозревает. И это придаёт мне уверенности.

Я взял телефонный справочник, где тысячи фамилий выстроились в ряд, не выдавая своих секретов. Но одна фамилия способна рассказать мне кое о чём. Я открыл справочник на букве «С» и пробежал глазами по колонкам с фамилиями. Меня удивил тот факт, что Скворцов оказалось двое: Скворец И.А. и Скворец И.Р. Вот так штука! Неужто у них ещё и одинаковые имена?

Я набрал первый номер и, вслушиваясь в механические гудки, долго ждал, пока на том конце снимут трубку. Я не испытывал ни возбуждения, ни воодушевления, ни других чувств, как тогда, в первый раз. Теперь я был спокоен, даже можно сказать - холоден. Привычка, что же ещё. Всегда чувствуешь страх, впервые ступив на шаткий мостик бассейна на десятиметровой высоте. Но потом ты уже знаешь, что падающее тело летит прямо в воду, и никто не материализуется в воздухе, чтобы ты врезался башкой в бордюр. Потом ты уже не переживаешь подобных страхов.

- Да?! - Голос недовольный и сонный. Я мысленно нарисовал себе этого типа, стоящего в одних трусах посреди комнаты и недоуменно сжимающего трубку.

- Здравствуйте! Можно услышать Ивана?

- Какого Ивана? Ты куда звонишь?

Нет, это не моя птица. Он ещё не злится, только удивлён, но уже близок к этому.

- Это квартира Скворца?- спросил я на случай, если  в квартире имелся на аппарате определитель номера. Всегда нужно действовать согласно правилам, и если я изображал из себя попавшего не туда человека, то следует им и выглядеть.

- Да, я Скворец. Но никакого Ивана здесь нет. Ты куда звонишь?

Куда-куда. Тебе звоню, мудило полуночный.

- Извините,- сказал я и повесил трубку.

Остался Скворец И.Р. Может, у моего Ивана вовсе нет телефона, но я так не считал. Я боялся другого: что он мог поменять место жительства уже после издания справочника. Однако как только на том конце взяли трубку, я без предисловий перешёл в наступление. Что мне было терять?

- Здравствуйте! Вы сегодня были в фотосалоне «Фуджи»?

- Ну.- Я не узнавал его по голосу - телефон искажал звуки. Но он уже поддакнул - значит, это тот самый. И я опять удивился, что не испытываю даже удовлетворения.- Ну и чего?

- Вы забыли у нас плёнку.

- А, твою мать! Слушай, братан, выручил!- обрадовался человек на том конце.- А я думаю, куда я её сунул. Вроде покупал, а потом смотрю в машине - нету. Спасибо, брат. Бляха, молодцы пацаны, не мухлюете.

Я уже положил трубку. Мне было неинтересно слушать его словоизлияния по телефону. Я только невесело подумал, что я его вычислил, а он ещё меня и поздравляет. Мой тяжёлый взгляд лёг на адрес, напечатанный в телефонной книге напротив фамилии Скворца. Я смотрел на него очень долго, пока не убедился, что адрес отложился в моей памяти на долгие годы.

 

                                                             Глава 21.

 

Через неделю я встретился на смене с Ирой Галичевой, но почему-то старался её избегать. Она мне в этом всецело помогала: весь её облик обнаруживал отсутствие желания завести беседу. Она вообще стала какая-то другая. Согнул её Скворец? Должно быть, она сожалеет, что однажды доверилась мне.

У Андрея просить прощения я не стал. Не из гордости, просто моё недавнее решение исчезло столь же быстро, как и возникло. Всю неделю мои мысли текли в другом направлении. И когда Иру сменила Марина Кудрикова, я тотчас обратился к ней со своим делом.

- Марин, продай мне плёнку.

Я сказал это будничным тоном, но её глаза всё равно разгорелись. Я не знал, рыдать мне или смеяться: ну почему она выглядит так, будто я объявил ей о своём намерении сняться в порнофильме?

- Себе покупаешь?

- Угу.

- Покажешь потом? Что будешь снимать? Свою девушку?

Она прекрасно знала, что девушки у меня нет, - я не делал из этого секрета. Ну нет девушки, что ж теперь? Однако этот огонь в её глазах... Откуда он взялся? Может, она думает, что я собираюсь фотографировать свой задний проход?

Я продолжал молчать, и Маринка сникла.

- Какую тебе?

- «Фуджи». 12 кадров,- ответил я, и она выдала мне плёнку, сняв её с витрины.

Я уже хотел вернуться к машине, но она вдруг сказала:

- Кстати, тот клиент, помнишь, забыл у нас плёнку? Короче, забрал он её. На следующий день.

- Прекрасно,- сказал я спокойно, развернулся и отправился  к своей машине...

Дома я зарядил плёнку. Приготовил вспышку, проверил действенность батареек. Всё было в норме, и я, довольный этим обстоятельством, уложил технику в пакет. Я понимал, что действую как зомби, выполняющий чьи-то чёткие указания, но мне уже было всё равно.

Вскоре я решил попить чайку с бутербродом. Налил в чайник воды, поставил его на конфорку. Конфорка радостно фыркнула, когда я поднёс к ней спичку. Я засмотрелся на синее пламя. Не знаю, как насчёт луны, но вот съёмка огня у людей в ходу. Особенно костров: на чёрном фоне кромешной ночи пламя выглядит потрясающе-волшебно. Если, конечно, это настоящий костёр - из тех, что расцветают в ночь на Ивана Купалу, а не горстка объятых скудным огоньком веточек.

Я взял батон, выдвинул ящик стола, рассеянно заглядывая в него. Там у меня хранились столовые приборы. Их было не много, я ведь жил один, а гостей у меня сроду не бывало. Случалось, я приводил домой девушек, но для них у меня всегда находилась лишняя вилка.

На глаза мне попался кухонный нож. Я осторожно взял его в руки и поднёс к глазам. Новенький, с круглой ручкой, и лезвие тускло блестит на свету. Я провёл по нему пальцем. Он был острым, я всегда строго следил за состоянием ножей в доме.

Я стоял на кухне и глядел на этот нож. Он молча пел мне свою песню - странные, загадочные звуки под шипение конфорки. Прислушавшись к ней, я подумал, что чем-то она мне нравится.

 

                                                   Глава 22.

 

Мне открыл дверь совсем незнакомый человек, хотя он был похож на Скворца, и я даже растерялся. Он выглядел удивлённым, был одет по-домашнему, словно жил здесь всю жизнь. Мы смотрели друг на друга, разделённые порогом. Я держал в левой руке пакет, правая была скрыта джинсовой курткой. Пасмурная погода оказалась весьма кстати. Я выбрал именно эту куртку, так как нашёл её менее заметной, чем другая одежда, и отправился по адресу, указанному в справочнике. Когда мне открыли, первой моей мыслью было, что сбылись мои худшие опасения: он поменял адрес, и я остался в дураках. Но почему-то мне верилось, что парень в дверях не единственный в этой квартире.

- Кого надо-то?- спросил он, наконец, поняв, что говорить я не намерен. Он меня не знал, это хорошо. Но, в сущности, это уже ничего не меняло.

- Иван Скворец здесь живёт?

- Да, он сейчас в ванне. А ты кто?

Но он уже умирал. Хотя сам пока не знал этого: он только договаривал фразу до конца, а острие ножа уже входило в его живот. Мне всегда казалось, что прошить человека - дело весьма трудоёмкое. Однако всё произошло столь легко, что я поразился, как несовершенно и уязвимо это существо - человек.

- ...ы кто...- закончил он фразу и, продолжая стоять, посмотрел на живот. Он не пытался сопротивляться. Не потому, что я действовал молниеносно. Его подвело чувство непобедимости. Он был уверен, что он молод, силён, и весь мир принадлежит им, Скворцам. Разве ему приходило в голову, что на его пути может возникнуть некто с кухонным ножом? Он изумлённо наблюдал, как я рывком вытащил нож из раны. Из неё полилась кровь, мгновенно обагрив белую майку, в которую бедолага был одет, и рекой устремилась на пол.

- О!- сказал он и посмотрел на меня.

Его взгляд заставил меня задержаться в дверях. В глазах мужичка по-прежнему оставался вопрос. Он никак не мог взять в толк, кто я такой и что мне понадобилось от Ивана. Словно и не было у меня в руках здоровенного кухонного ножа, словно душа его не завершала дела в этом мире, готовясь в скорейший путь в небытие.

- Кто там?- услышал я в глубине квартиры.

Это вывело меня из задумчивости. Я осторожно отстранил умирающего, держащегося за живот, мужичка с дороги, и тихонько прикрыл входную дверь. Он продолжал смотреть на меня, как на природное явление, а под его ногами уже скопилась лужа.

- О!- повторил он и съехал по стене на пол, чуть не задев вешалку, на которой висела какая-то одежда, а рядом валялась чья-то обувь.

Я постарался оценить обстановку, хоть смысла в этом и не было. Человек на полу не совершал никаких движений, чтобы открыть дверь или позвать на помощь,- он уже не собирался делать ничего предосудительного, а вот тот, что в комнате, решил попытаться.

Ему хватило одной секунды, чтобы понять, что случилось. Увидев мой окровавленный нож, он зачем-то запрыгал по комнате, в обход меня, так что мне пришлось бросить пакет с фотоаппаратом на пол. Раздался резкий звук, и мне оставалось только надеяться, что аппарат не разбит.

Человек, в майке и трико, (бывший «качок», наверное) испуганно прыгал по комнате и обзывался.

- Сук... Кзёл... Ты чо?.. Пшел нах... Урод... Не пдхди... А!!!

Он разбежался и выставил в моём направлении ногу. Что мне оставалось делать в этой ситуации? Попрощаться со свободой и инстинктивно повернуть нож остриём к нему. Я и не целился в него, однако парень оказался до такой степени туп, что умудрился стопой налететь на нож. Он завизжал, резко отдёрнул ногу, едва не вырвав у меня нож из руки, попытался схватиться за стопу, но не удержал равновесия и грохнулся на пол. Он немедленно сообразил, какими последствиями чревато его падение, но было уже поздно. Я быстро опустился рядом с ним на колени и вонзил нож ему в сердце. Человек произвёл сдавленный звук, перешедший в хрип. Лёгкая смерть. Почти мгновенная.

Я проверил, как там мой друг возле двери. Он сидел на прежнем месте и разглядывал рану. Когда я приблизился, он медленно поднял голову. Чувствовалось, каких усилий ему это стоило. Однако он всё ещё оставался жив, хотя почти весь коридор был залит кровью, а его глаза наполовину остекленели. Я поразился, сколько в человеке содержится крови! Если так пойдёт дальше, то она просочится в квартиру этажом ниже. Поэтому мне следовало поспешить.

Я осторожно подкрался к ванной двери. На мгновение мне стало нехорошо: создавалось ощущение, что ванная пуста, и мужик у входа наврал. Но тут же мой слух различил шум льющейся воды,- это объясняло, почему Иван тоже не скачет по квартире после всех этих звуков и проклятий на мою голову. Он их просто не слышал.

Я изо всех сил дёрнул дверь в ванную и вырвал защёлку. Дверь распахнулась, а там, в наполненной водой ванне, сидел мой старый знакомый, Иван Скворец, и поливал себя из душа. Он что-то даже напевал вполголоса себе под нос. Когда же я ворвался внутрь, он замолк, выронил душ, который издал резкий лязг, ударившись о дно ванны, и уставился на меня озадаченным взглядом.

- Эй, ты чего?

Я видел, как под водой извиваются чёрные волосы на его животе, видел его толстый член. Судя по всему, Иван даже не собирался подниматься, продолжал сидеть в ванне, глядя на меня без страха, а всего лишь удивлённо. Они всегда удивляются, Скворцы, когда что-то идёт вопреки их правилам. Они оказываются не готовы. Уже можно было сказать, что я достиг своей цели, однако остановиться на полпути я не мог.

- Слышь, я тебя знаю! Ты из фотосалона!

- Именно так,- ответил я и выставил нож перед собой.

Теперь до него дошло положение вещей, и он захотел подняться, но испуг ему воспрепятствовал. Испуг пригвоздил его к скользкой белой ванне; душ продолжал пускать струи воды, образуя на поверхности водовороты, и волосы на животе Ивана покачивались им в такт.

- Ты чего? Слышь, не надо. Кончай, братан, ты чего!

Его взгляд стал затравленным, потому что я застал его без экипировки. Не было под рукой телефона, ни машины, ни денег, ни друзей,- двое из них лежали в квартире мёртвые. Он был гол, и казался обыкновенным человеком, таким же, как я. Я пожалел, что рядом нет Иры Галичевой. Сейчас она бы поняла, что я был прав. Но, с другой стороны, мне не хотелось стоять перед ней с окровавленным ножом в руке.

- Простой вопрос. - Я остановился рядом с ванной и прислонился к раковине.- Один вопрос, и, можешь считать, мы всё выяснили.

Он молчал, не отрывая от меня безумных глаз. Он мог бы со мной справиться, захоти он этого - всё же у меня не пистолет, а обыкновенный нож, но он впервые был в положении Адама, а я, его Господь, явился к нему требовать ответа.

- Ты понимаешь меня?- пытался я достучаться до его сознания.- Вопрос. Всего один вопрос. Способен ты ответить на один вопрос или нет?

- Какой вопрос? Ты чего, козёл, делаешь? Я же тебя убью потом! Ты чего делаешь?!- Он окаменел на секунду, моргнул, уставившись на меня, а потом вдруг заканючил:- Братан, убери нож, айда поговорим! Слышь, зачем тебе это? Давай разберёмся, чего я тебе сделал?

- Вопрос,- напомнил я, взмахнув ножом, и он сразу же заткнулся.

- Какой вопрос?- прошипел он.- Какой ещё вопрос?

Ванна наполнялась. Скоро вода перельётся через край и затопит пол. А там, у входной двери, кровь уже просачивается с этажа на этаж...

- Как ты думаешь, что сделал бы Бог, если бы один из ангелов вздумал самолично вершить людскими судьбами?

Может, он думал, я шучу? Скорее, нет: он ведь считал меня психом. Но одну секунду я был уверен, что он готов зайтись в истерическом хохоте. Он мог бы это сделать, я плевать хотел, что он думает. Но он не стал смеяться. Просто вылупился на меня и ничего не понимал.

- Откуда я знаю. Какой...

- Ладно, я тебе помогу. Что было бы более верным: низвергнуть засранца-ангела в ад или полюбить его?

Он молчал, кажется, целую вечность. Я решил, что сейчас он потеряет сознание в ванне, и тогда мне придётся его топить, но тут он выдавил:

- Ну, в ад...

Я вздохнул. Всё-таки, на что-то он ещё способен - Скворец.

- Именно так. В ад. Именно так.- Я отвёл немного назад руку с ножом.

Он выставил перед собой ладони и закричал. Не помогло ни первое, ни второе. Мгновенно вода в ванне окрасилась в красный цвет. Он захотел подняться, но поскользнулся, неловко свалился назад, выплеснув на меня немного воды, и в этот момент я нанес ему ещё один удар. Скворец бил по воде руками, дрыгал ногами, хрипел, его толстый конец болтался из стороны в сторону. Он напомнил мне свинью в забое, и, даже испытывая к этому человеку жгучую ненависть, я ему посочувствовал: бывают куда более достойные кончины. Однако я не был готов предлагать варианты на выбор.

От того, что он постоянно пытался увернуться, смерть его вышла медленной и ужасной. Но в результате всё пришло к законному концу. Я быстро закрутил ручки крана, чтобы предотвратить наводнение. Потом постоял немного над мёртвым телом некогда могучего Скворца и бросил нож в ванну. К чему он мне теперь?

Вот и конец всем жизненным проявлениям. От них осталось всего лишь дохлое тело. А ведь ещё месяц назад оно пыхтело на Ире Галичевой, каждым толчком заявляя о своей уверенности, о власти Скворцов, об их непобедимости. И что в итоге? То же, что и с остальными: тлен, прах, пыль, забвение. Всё вышло столь прозаичным, что и размышлять особо не стоит. И нет руки, способной набрать нужный номер телефона, чтобы следователь завёл дело; и нет свидетелей,  и некому их даже купить. И нет любовниц, которые бы рыдали над телом, клянясь в вечной памяти.

По-своему они несчастны - Скворцы. Кричат на каждом углу о своей силе, а в результате зарабатывают искреннюю ненависть окружающих. Кто поспешит к ним на помощь, когда в их квартиру проникнет безумец с топором? Кто замолвит доброе словечко перед Богом? Кто придёт на могилку? Скворцы? Не тот контингент. Я мог бы со спокойным сердцем убираться отсюда, ведь всё было кончено. Однако оставалось ещё одно маленькое дельце, и я не собирался уходить, не выполнив его тоже.

Я вернулся в комнату, где лежал труп качка, убитого мной ударом ножа в сердце. У него крови было подозрительно мало. Фотоаппарат валялся на полу, где я его бросил. Я вынул его из пакета, отстегнул футляр и осмотрел корпус. Я искал трещину, поскольку удар о пол был довольно ощутимым. Повреждений я не обнаружил, и через минуту мой аппарат был готов к действию.

Я навёл объектив на распластанного по полу качка, нажал на спуск. В комнате было достаточно света, поэтому вспышка вышла почти неуловимой. Но без неё не обойтись - иначе люди выходят жёлтыми, как китайцы в нирване.

Я подумал, что здесь вполне достаточно одного кадра, и проследовал в коридор. Я сам себе напомнил врача, переходящего из кабинета в кабинет, осматривающего больных. Только осматривать уже никого не имело смысла.

В коридоре я истратил тоже один кадр. Они - ангажементные актёры театра Смерти, главный персонаж ожидает меня в ванной. Я вернулся туда и закончил плёнку. Не стал вытаскивать её из аппарата, и без того я задержался тут дольше желаемого. Кто-то мог слышать крики, кто-то мог просто почувствовать неладное. Но мне поможет важность моей миссии. А ещё - глубинная ненависть окружающих к этим людям, оставшимся в кровавой квартире, ко всем этим Скворцам. И ещё обида Ирины. Я отомстил за неё.

С тем я и ушел. На улице огромное солнце приветливо мне улыбнулось, как старому другу, пришедшему в себя после тяжёлой болезни.

 

                                                    Глава 23.

 

И вот, примерно через неделю, я держу в своих руках 12 скворчиных фотографий, и пристально рассматриваю снимок за снимком. Вроде бы, я не вижу ничего нового, и это действительно так. Но вот мысли в голове почему-то кажутся мне чужеродными и неестественными. Словно и не мои это мысли, только я понимаю, что кому, как не мне, они ещё могут принадлежать.

Я попытался вспомнить, сказано ли что-нибудь по этому поводу в Библии. В наше время любой будет считать себя неполноценным, если не сможет в нужный момент процитировать Моисея или Иисуса. Кажется, что-то вроде: око за око, зуб за зуб. И всё-таки это не то. НЕ УБИЙ! - вот о чём гласит заповедь. Я преступил закон. Я - двойной преступник, социальный и церковный. Но что поделать, если сам Бог направил мою руку? Я ведь уверен в этом так же, как и в том, что держу сейчас в руках стопку фотографий, нахожусь рядом с агрегатом в рабочем помещении салона «Фуджи-фото». Что же получается? Бог сам не прочь пренебречь своими законами? Или же он поступает столь мудро, что спихивает эту процедуру нам, грешникам?

Так было всегда, так было спокон веков. Люди изобретали письменность - сначала на каменных дощечках, потом на пергаменте, и никому ведь не было дела, где именно рисовались картинки. Главное, какой смысл они несли в себе. В те ветхозаветные времена не было почты, огромные дикие территории не подразделялись на области, и схватить нож и вонзить его во врага считалось почётным и вполне оправданным ДЕЛОМ.

Вошла Ирина Галичева, принесла конверт. Я улыбнулся ей: мой топор войны давно зарыт и погребён под прахом костей. Она выглядит сегодня превосходно, хотя одета в привычный костюм. Я люблю тебя, хочется сказать мне ей. Только вряд ли буду воспринят, даже если и на неё нахлынет нечто подобное. Может, я слишком много думал в последнее время и не видел собственного счастья у себя под носом? Размышления всегда затмевали во мне чувства. Мысль о сигаретах однажды сломала мне жизнь, разрушила зарождающуюся любовь.

Я не говорю ей этого, только спрашиваю, какой сегодня праздник.

- Какой праздник?- удивляется она.- Никакого праздника, с чего ты взял?

- Из-за тебя. Ты выглядишь потрясающе.

Она смотрит на меня, и, готов спорить, в её глазах теплится нежность.

Я помолчал и добавил, чуточку грустно:

- Если бы у меня была свадьба, я бы хотел, чтобы она состоялась вот в такой день.

- Почему «если бы»? Ты хороший парень, Филимон. Любая девушка сочла бы за счастье завести с тобой семью.

Да. Возможно. Это после того, как не стало Скворца. Но всех не перелупишь. Целые стаи носятся над нашими головами, затмевая солнце; они гадят нам на головы, а после этого такая партия, как я, выглядит уже далеко не заманчивой. Если тебе насрали на голову, в таком виде в загс не пойдёшь.

Швырни нож в эту тучу. Упадут три птицы. Это если ещё повезёт, а то и вовсе шмякнется одна, да ещё и клюнет тебя в ногу перед тем, как испустить дух. Но остальные будут живы, будут здоровы, хоть запусти в них ракету, ничего не изменится. Никто и ничто не в силах совладать с сонмищем в небе, они недоступны, они создают себя сами, и когда ты вытираешь с волос помёт, то обнаруживаешь, что это обыкновенный плевок. А сверху раздаётся издевательский клёкот.

- Ты знаешь,- вдруг говорит Ирина,- я познакомилась с парнем. На прошлой неделе. И только сейчас я понимаю, как ты был прав тогда. Он совсем другой, не как тот...- Она скривилась.- Он далеко не состоятельный, но после всего пережитого, мне это совсем без разницы. Иногда бывает, что чувствуешь вспышку, как озарение. Я почувствовала такое вчера. Он сказал мне, что намерен завоевать моё сердце. Он ведь почти меня не знает, но ему всё равно. Он видит меня, какая я есть, и этого достаточно.

- Значит, скоро свадьба?- против воли улыбнулся я.

Наверное, расскажи она мне это раньше, то ничего бы не случилось. Я бы просто оставил плёнку на витрине дожидаться своего забывчивого хозяина. Я не стал бы звонить по номеру, найденному в телефонной книге. Я бы не взял нож... Возможно. А я рад за неё. Вправду, рад.

- Ну, не так скоро,- рассмеялась, почти как раньше, Ирина. - Это ведь на словах всё легко, а в жизни...

- Да,- произнёс я.- Жизнь всегда вносит свои коррективы. Ты хочешь разорвать замкнутый круг, и тебе кажется, что почти удалось, но вдруг возникает следующий, потом ещё и ещё. Приходится рвать их вновь и вновь, а силы на исходе. В результате приходишь к тому, с чего начал: подчиняешься обстоятельствам.- Я поднял голову и заметил, что она удивлена. Это меня развеселило.- Не обращай внимания. Я становлюсь философом за машиной.

- Нет, я не поэтому...- сказала она неуверенно.- Просто... Как это ты верно выразил. - Она покачала головой.

Я усмехнулся, но усмешка вышла какая-то кривая.

- Закон жизни,- поучительно изрёк я.- Автор: Филимон Ряскин, оператор. Хотя здесь можно обойтись без «оператора». Как-то раз я смотрел по ТВ передачу. Там выступала женщина, у которой мужа посадили в тюрьму, а следователь предложил ей секс в обмен за его освобождение.

- Да, помню! Я тоже смотрела.

- Вот она и разорвала один круг. Но возник новый, и лейтмотив тот же: муж от неё уходит. Следующий круг. Разорви его. Жизнь придумает что-то ещё.

- Что же получается?- Ирина казалась задумчивой. Кажется, мне удалось передать ей свою мысль. Я не хотел, честно, просто так вышло.- Мы все рабы обстоятельств?

- Не знаю,- попытался я спасти положение. Я знал ответ на её вопрос. Он был - «да». Но не стоит разочаровывать девушку, встретившую, наконец, своё счастье.- Во всяком случае, произойди такое со мной, я бы не стал вести себя как тот мужик, её муж. Я думаю, женщина, наплевавшая на свою честь, гордость, общественное мнение ради свободы любимого, достойна восхищения.

- Я тоже так думаю,- убежденно сказала Ирина.- Пройти через такое - это не каждому под силу.

Я улыбнулся и тряхнул головой:

- Что-то мы с тобой залезли в густые дебри. Работать пора. А за тебя я рад, будь счастлива.- Я сказал это совершенно искренне, и она именно так и поняла.

- Спасибо.- Выражение её лица могло сказать мне о многом. Но я уже прошёл тот период, когда был способен об этом думать.

Я привычно взглянул на фамилию следующего заказчика, и мне внезапно стало так весело, что я чуть не расхохотался. Аккуратным, красивым почерком Ирины Галичевой в верхнем углу конверта было выведено: Селезнев. Что ж, всё идёт своим чередом.

Селезнев бухал. Где-то на природе с друзьями. Веселье и отчуждённость от жизни скрашивали их лица. Им было хорошо, и им не было дела до остальных.

Моё приподнятое настроение стало постепенно улетучиваться. Через час от него не осталось и намёка. Брови мои сдвинулись, я склонился над клавиатурой ниже обычного, словно немощный старец, растративший силы за годы беспутства.

Да. Они никуда не денутся. Даже если я буду переходить с ножом из одной квартиры в другую, чего мне совсем не хотелось делать. Я и Ивана не хотел лишать жизни, просто Бог вынудил меня, я так думаю. Всё будто ожидало моего прихода, а я не получил даже незначительного ущерба. Кто-то наверху расписал сценарий от начала до конца, и мне оставалось лишь играть уготованную роль.

Следующий заказ, с солнечного юга. Съёмки в летнем кафе: сидят отдыхающие, пьют пиво. Они красивы, загорелы и богаты. Они и фотографируются не на память, а для того, чтобы всякий мог им позавидовать. Любой, кому курорт видится далёкой мечтой. А таких - миллионы. И я - один из них. Теперь мне понятны мотивы людей, в 1917-м году решивших сплотиться и показать остальным, где раки зимуют. Я их не оправдываю, но понять их можно. Очень тяжело в одиночку взять в руки нож и разрезать цепь обстоятельств, куда легче это даётся толпе. Не поймите меня превратно, это не призыв к революции. Я всего-навсего обычный оператор, не Ленин, просто мне довелось познать горечь нашей ущербной жизни. Мир наш стоит на творениях Калигулы и его людей, на том, что совершили Пилат и Ирод. Разумеется, корни оттуда. Недаром евреи мучаются на протяжении веков - особая нация, убили, знаете, сына Божьего. Но разве не может так быть, что Иисус Христос представлялся им таким же, каким мне виделся Иван Скворец? Они не смогли простить и понять его величие, проще было распять его на кресте. И теперь я, через двадцать веков, повторяю тот путь, вымощенный камнями страданий.

Но Иван не Иисус. Если бы так, то мир наводнён Иисусами. И значит, нам нужно внимать им, подчиняться, подражать. Я не хочу этого. Да и вряд ли кто хочет. Скворцы есть Скворцы.

Я просто возвращаюсь домой утром после смены и достаю из тумбочки 12 штук фотографий. Я думал, они будут для меня чем-то вроде бальзама, несущего успокоение моей истерзанной душе, но успокоения этого я не ощущаю. Я рассматриваю их, снимки стандартного 10х15 формата. Мёртвые тела: сгорбившийся над раной в животе молодой мужик у входной двери, раскинувшийся поперек комнаты его здоровяк-приятель с пробитым сердцем и, конечно же, главный участник церемонии, Иван Скворец,- и я останавливаюсь только на нём, плавающем в кровавой воде в собственной ванне, в своей квартире, в своем доме. Мир, который он пытался подмять, отшвырнул его, оставил без защиты, и вот он плавает в своей крови - изуродованное ножом тело, и нет в нём прежнего огня всевластья, что горел в его душе долгие годы. Что изменилось? Его не стало, вот что. Но неужели это всё, чего я пытался достичь своим поступком?!

Ужасная боль разрывает мою черепную коробку, словно сотни тонн тротила взрываются в мозгу. Я не выдерживаю и кричу. Руки роняют снимки, вцепляются в голову, пытаясь удержать разлетающиеся кусочки мозга, но боль только нарастает. Я падаю без сознания в центре комнаты - прямо посреди разлетевшихся по полу фотографий.

 

                                                    Глава 24.

 

Почему я это делаю? Затрудняюсь ответить. Если было бы возможным заглянуть в душу человека, разложить в ней всё по полочкам, я попытался бы проделать это с собой. Не потому, что угнетён чувством вины или стыда. Просто это был бы замечательный аккорд завершения - понять причины, предпосылки проведённой войны. Моя война ограничилась одной сумасшедшей выходкой, которая не внесла в мою жизнь ничего нового. Впрочем, этого следовало ожидать. Я вполне готов к тому, чтобы понять героя произведения Достоевского, Родиона Раскольникова. Помню, в школе нас заставляли читать «Преступление и наказание», и уже тогда я знал, что не простое любопытство лежало в основе его поступка. Но что за причины подтолкнули его к явке с повинной - для меня было запредельной областью. Однако теперь кое-что начинает проясняться...

                                                                                                                ...На заказе мужчины в рабочих спецовках сняты на фоне вздымающихся над горизонтом нефтяных установок и ректификационных колонн. Рабочий люд, наш незаменимый электорат. Обратите внимание, какая гордость сияет на их лицах. Он, электорат, сохранил в душе веру в ценности. Вряд ли их гордость вызвана замасленной одежонкой, - конечно, она проистекает из величественного вида за спиной, где сотни метров труб извиваются толстыми змеями, пропуская через себя конденсат; где доменные печи изрыгают сгустки огня, способного расплавить всё в этом мире, кроме идеи; где огромный завод кажется городом - непонятным, инопланетным городом, возведённым обычными людьми. Они верят, что завод будет стоять и завтра. Конечно, они не настолько глупы, чтобы считать себя Постоянными Носителями Должностей, но даже если они попадут под сокращение, или их уволят за появление на участке в нетрезвом виде, или они умрут,- завод всё так же будет стоять на своём месте и завтра, и послезавтра, и всегда. И это ценность? В их глазах она нерушима...

                                                                                 ...Дело в том, что ошибка всех Раскольниковых всегда была одна: они мыслили рамками отдельного индивидуума и пытались подогнать под эти рамки весь мир. Мир, такой злой, жестокий, такой продажный, мелочный и дикий, сосредоточился в тщедушном тельце несчастной старушенции. Она, несомненно, была ярким демонстрантом эры, и вот это навело Родиона на мысль, что, вычеркнув константу, он изменит итог всего уравнения. Каков же результат? А результат таков, что мир продолжал заходиться в припадке гомерического хохота, наблюдая за нелепыми попытками маленького червячка изменить поступь веков. Ведь сменой одной константы ничего не решить. Нужно менять переменную и по возможности не одну. Это происходит в обычный день и внезапно: вместо того, чтобы скушать булочку на военном посту, подкрепив её чашкой кофе, ты вдруг в остервенении жмешь на кнопку пуска ядерных боеголовок. Или вдруг просыпаешься утром, но вместо того, чтобы пойти приготовить себе завтрак, ты садишься за компьютер и пишешь свою версию «Майн кампф». Или осознаешь, что миру так не хватает главенствующей боевой группировки, и ты берёшь на себя роль в её оформлении. Это то, что я называю «переменными»...

                                                   ...А вот парень старших классов показывает мне и невидимому фотографу свои мышцы. Каждая жилка напряжена и выпирает с должной убедительностью; улыбка больше походит на гримасу, и ручейки пота стекают по накачанной груди. Парень слишком юн для такого объёма мускул - что ж, тут двух мнений быть не может: «ретаболил», «нераболил», «сустанон» - производные от тестостерона. Снижение потенции, сворачивание мозгов, прекращение роста, но в целом неплохо. Это хорошие плёнки, шлёпаешь их с одними поправками, тоже по сути безгеморройные заказы. Иногда все тридцать шесть кадров аналогичным образом уходят на некую молодую особу, меняющую наряды и позы и не догадывающуюся разнообразить места съёмок. Выглядит красиво, но однообразно: человек    отражён  в своей  полной   мере  -  фотографический формуляр...

                                                                                            ...Может быть, мир на самом деле не так ужасен, каким я его себе представил? Сегодняшний день, к примеру, может считаться одним из лучших. Хотя уже почти восемь, но на улице ещё светит солнце - не палящая гадость, навевающая мысли о самоубийстве, а обыкновенное тёплое солнышко, греющее спины людей, идущих с работы, и воробьи чирикают за окном - я слышу их радостный гвалт, они ведь тоже живые существа, хоть и безмозглые птицы. И заказов достаточно. Часто под вечер салон  впадает как бы в спячку: люди знают, что им нечего рассчитывать на быструю печать перед закрытием. Но сегодня они готовы ждать до завтра, лишь бы сдать плёнку. Я даже не успеваю пропустить глубоко в мозг фамилии клиентов, лишь бегло смотрю на набор букв,   занося  их  в  специальный   журнал.  Время  семь тридцать вечера...

                                             ...Съёмки на городской площади: сцена, заставленная музыкальной аппаратурой; человек пять подростков с гитарами в руках, микрофон, усиливающий вопли рока, восторженные поклонницы, оседлавшие своих кавалеров. В ходу, разумеется, «мыльница», и о качестве можно забыть. Но всё это журнальная мишура - стенания о качестве и профессионализме. Главное, что через много-много лет человек, уже состригший былые патлы и отпустивший усы, будет показывать снимки детям, и говорить им: «Пусть я не совершил главного в этой жизни. Но я пытался, и этим я жил. Что толку от тех, кто подстраивается под стереотипы и хоронит свою жизнь под грудой социальных правил? Я занимался кое-чем своим, и я ни о чём не жалею». И его дети достают из старого шкафа запылённую, расстроенную гитару, и вот мир беснуется под ритмы «Билли Джин». Иногда нужно поступиться своим предначертанием. Оно никуда не исчезнет, и Бог не разгневается, - ваше предначертание  непременно проявится  в детях...

                                                                                                                        ...Если исходить из тех же констант, то ведь их куда больше чем всех, даже малозначительных, переменных. Вот константа: пять дней в неделю приходится работать, но суббота и воскресенье - обязательно выходные. Или вот: муж возвращается вечером домой и целует жену в щёку. Или ещё: ужин ровно в семь. Заботы, встречи, проблемы - всё это будь тленом! Ровно в семь семья собирается за одним столом, и образуется маленький РАЙСКИЙ мирок, обособленный от внешнего мира. И ведь это прекрасно! Константы куда важнее, они не прекратят существования, и если вам нужна уверенность, то где же ещё её искать?..

                                                                                                                   ...Чудной сегодня денёк. Ощущение, что все наши забыли обо мне. Это происходит впервые, я всецело предоставлен самому себе. Ладно, когда-нибудь это должно было случиться. В этом отношении судьба Раскольникова скорее закономерность, чем случайное   стечение обстоятельств...

                                                             ...А вот какой кадр! Средних лет мужчина в окружении четырёх детишек разных возрастов. Трое мальчишек и одна девочка. Мужчина пытается сладить со своим семейством, но никто его не слушает; он злится, однако выражение безграничной любви ни на миг не сходит с его  лица...

         ...В салоне подозрительно тихо. Как будто вымерли все. Но, если прислушаться, можно распознать чей-то шёпот - прерывистый и заговорщицкий. Мне не интересно, по правде сказать, что там происходит. Может быть, раньше... В дверном проёме появляется Марина Кудрикова. Она странно на меня смотрит и исчезает вновь. Жаль, что сегодня не Иринин день. Мне бы хотелось найти в её глазах простое человеческое понимание. Уверен, я бы нашел...

                                                                                                      ...Заказы, заказы, заказы. Льются рекой, непрерывным течением, как непрерывно течет вся наша жизнь. Я не тороплюсь, но и медлить не хочу. Без пятнадцати восемь, ещё осталось несколько дневных заказов. Беру очередной конверт. Пожилая пара покачивается в лодке на волнах Чёрного моря, держась за руки. Я сразу же понимаю, что это именно Чёрное море, о котором я столько мечтал. Вижу, что они счастливы. Не могу сказать, любят ли они друг друга, как в начале супружеской жизни, но, по крайней мере, они сохранили уважение и нежность. Как знать, что на самом деле важнее...

                                                       ...Кто-то заходит в помещение. Я не поднимаю головы, продолжая «бомбить» отпечатки. Вновь возникла Марина в дверном проёме, вновь так же быстро исчезла, теперь, наверное, навсегда. Обе машины гудят, помпы  работают вовсю, их шум перекрывает шаги людей, направляющихся в мою сторону. Мне не нужно смотреть, кто это. Зачем портить такой прекрасный вечер?..

                                   ...Бумажная лента бежит по внутренностям принтера, омываемая потоками свежей химии. И снова это сладостное чувство: предположение, как, должно быть, замечательно наблюдать за появлением изображения. Мне так и не довелось это увидеть. Но ведь не всё нам подвластно. Что-то успеваешь в этой жизни, что-то нет. Представляется потом новый срок, чтобы довести дела до конца...

                                           ...Твёрдая и тяжёлая рука ложится мне на плечо. Она пригвождает меня к рабочему месту, но мне мерещится в этом непонятная доброта и участие. Или же я выдумываю, но, согласитесь, приятно  осознавать, что ты  кому-то  небезразличен...

                                               ...Последний заказ из тех, что люди принесли в наш магазин. Парень с девушкой в обнимку рядом с деревьями; их тени удлиняются и выходят за кадр; лица озарены ярким солнцем. Я вижу обожание в их глазах, хоть они и не смотрят друг на друга. Я от всей души хочу пожелать этой паре счастья. Мне кажется, что спасение нашего безумного мира лежит именно в таких парах - соединениях судеб, которые не поддаются проискам недоброжелателей...

                           ...Наверное, мне всё-таки придётся встать. Это ведь пришли за мной, за кем же ещё. Они наверняка побывали у меня дома, где могли обнаружить 12 штук фотографий - я не прятал их, как не пытался скрыть тот факт, что в этом мире я совершенно один.

Моя работа закончена, и я удовлетворён.

Что может принести больше радости, чем ощущение того, что всё сделано правильно?

Я отрубаю петлю.

По крайней мере, дневной объём я сегодня выполнил.