Очередной приступ истерики случился с Ларисой в самом начале ужина. Уронив тарелку с супом, она всплеснула руками, ахнула и принялась торопливо собирать с пола осколки разбитой посуды. Швыряя их в мусорное ведро, громко причитала о старом вздувшемся линолеуме, на котором ничего не стоит споткнуться и сломать ногу, о неудобной маленькой кухне, о том, что ей, матери трёх здоровых дочерей, так, видимо, до конца жизни придётся всё делать самой.

Приняв последнее замечание на свой счёт, Ирина - старшая дочь - демонстративно вышла из кухни.

-   Ну и иди! - крикнула вдогонку Лариса. - Сама всё вытру! Не впервой!

Павел - муж Ларисы - встал из-за стола. Накапал в пустой стакан валерианки, разбавил её водой и протянул жене. Пока она пила, вытер кухонным полотенцем её испачканные супом коленки. После чего посмотрел на тихо сидящих дочерей - десятилетнюю Лиду и шестилетнюю Анечку - и спросил строгим голосом, что они тут делают.

-  А ну марш спать! - прибавил он.

Девочки осторожно, стараясь не задеть маму, бочком вышли из-за стола.

Павел тем временем собрал тарелки с нетронутым супом. Вылил его обратно в кастрюлю и сел на стул рядом с притихшей женой.

Несмотря на то, что ему очень хотелось выказать ей своё недовольство, сделать замечание по поводу недопустимости подобного поведения, особенно в присутствии детей, он, едва взглянув  на её опустошенное и всё равно красивое лицо, решил перенести разговор на потом.

В этот момент соседи включили телевизор, и из-за стены донеслись позывные вечерних новостей.

Лариса подняла голову. Медленно провела ладонью по волосам и предложила идти спать. Не дождавшись ответа, встала и, вздохнув, первой направилась в спальню.

 

Павлу не спалось. Лежа на спине, он думал о жене, о том, что как бы ей ни было тяжело справляться с быстро взрослеющими дочерьми, каждая из которых имеет свой характер и нрав, ему самому, недавно сменившему профессию учителя литературы и русского языка на профессию слесаря-монтажника, всё равно тяжелей во сто крат.

Тяжело вздохнув, Павел повернулся на бок лицом к жене.

-  Я так больше не могу, - прошептала та. - Я или умру, или сойду с  ума.

Павел включил настольную лампу. Спросил:

-   Ты не спишь?   

-  Нет, это просто невозможно! Каждый день одно и то же: магазин, очередь, кухня. Бельё, стирка, глажка. И снова: магазин, очередь, кухня. Бельё, стирка, глажка... - С каждым словом голос Ларисы становился более громким, а тон, которым она говорила, более раздражённым. -  И снова: магазин, очередь, кухня. Бельё, стирка...

- Тише ты! - зашипел  на жену Павел. - Дочек разбудишь.

Лариса бросилась ему на грудь:

- Пашенька, родненький, а ты знаешь, что со мной будет завтра? Не знаешь? Так я тебе скажу! Ты не поверишь, но завтра будет то же самое! Да-да! Утром я пойду на рынок за продуктами - там они дешевле - потом полдня проведу у плиты, а вечером буду гладить бельё, если, конечно, до этого успею его постирать и высушить. Представляешь? И послезавтра будет то же самое, и послепослезавтра...

- Послушай...

- Нет, это ты послушай! Ты помнишь, когда я в последний раз делала маникюр? И то правда! Как ты можешь помнить, если я сама об этом забыла! Да ладно, бог с ним, с маникюром, не это хотела сказать. Я хотела сказать, что стала забывать о том, кто я! Понимаешь? Недавно мне один человек сделал комплимент, так я, представляешь, расплакалась, как последняя дура. Он мне говорит, какая я красивая и необыкновенная, а я плачу и не могу ничего с собой поделать, поскольку в этот момент вдруг вспомнила, что существует другая жизнь, которая не заканчивается с рождением детей и даже не всегда зависит от возраста. И ещё, Пашенька, я внезапно поняла, что жизнь проходит мимо меня, и с каждым годом она отдаляется всё больше и больше, сильней и сильней.

Лариса замолчала. Откинулась на подушку и, проглотив комок в горле, закрыла глаза.

- Никогда, никогда у меня уже не будет ничего другого, - прошептала она. - Только магазин, очередь, кухня...

Павел погладил жену по голове.

-  Неправда, - сказал он. - Всё у нас с тобой ещё впереди, и ты для меня по-прежнему самая красивая женщина в мире.

Внезапно заскрипели половицы. Дверь из зала, где спали девочки, отворилась и на пороге появилась Анечка, одетая в большую, доставшуюся от Лиды ночную рубашку.

Уголком одеяла Лариса вытерла мокрые глаза. Спросила, что случилось.

- Ты, мамочка, так шумела, что я проснулась!

- И что теперь?

- Ничего. Только спать уже совсем не хочется.

Откинув угол одеяла, Павел предложил дочери идти к ним и прибавил:

- Только уговор: сразу спать!

Соседи именно в этот момент выключили телевизор, и в комнате мгновенно воцарилась тишина.

Немного поворочавшись, Анечка устроилась в ложбинке между родителями. Через минуту высунула из-под одеяла голову и осторожно заныла:

- Пап, а пап?

- Что ещё?

-  Расскажи сказку.

- Какую ещё сказку? Время - первый час!

- Ну, расскажи! Не могу уснуть!

Павлу тоже не спалось. Он немного подумал и согласился. Отпил воды из стоявшего на тумбочке стакана и принялся рассказывать:

-  Жили-были старик со старухой...

- Не хочу про Колобка! Давай другую!

- Другую? Ну, давай другую. В королевстве, где всё тихо и складно, где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь, появился дикий вепрь...

-  И про Стрелка тоже не хочу!

- А какую же ты хочешь?

Анечка задумалась и попросила рассказать новую сказку.

- Новую? - Павел почесал переносицу. - Новую. Где ж её взять-то?

На ум ничего нового не приходило.

- Ну, пожалуйста! - захныкала Анечка.

- Только не ной!

Павел приподнялся, поправил подушку и сказал:

- Ну, хорошо. Слушай новую. В некотором царстве, в некотором государстве, в одном селе, большом ли, маленьком, был птичий двор. И жили на этом дворе...

-  А что такое птичий двор? - перебила Анечка.

- Птичий двор? - задумался Павел. - Это площадка, огороженная с четырёх сторон высоким забором, внутри которой стоит деревянный сарай, а в центре лежат разрезанные пополам автомобильные шины, внутри которых налита вода для питья...

Лариса хмыкнула в подушку:

- Если б сама не знала, что это, в жизни бы не догадалась!

- Продолжай, папа, - попросила Анечка.

- Так вот... И жили на этом птичьем дворе разные домашние птицы: куры, утки, гуси. И была там одна молодая курочка, которую звали Цыпой. Цыпа была очень любознательна. Её интересовало буквально всё, что происходило у них на птичьем дворе: откуда берётся корм; что находится за забором; отчего у людей нет крыльев; и, главное, почему обитатели двора не летают? На первые три вопроса она со временем нашла ответы. Корм, как она выяснила, водится в большом бездонном ларе, что хранится в сенях хозяйского дома; за забором ничего существенного нет; а что касается людей, то у них, говорят, были когда-то крылья, но перья из них повылезли, и они со временем превратились в голые руки. И только на вопрос, почему птицы, живущие на птичьем дворе, не летают, она не могла найти ответа. Старшие подруги советовали ей забыть об этом и не усложнять себе жизнь, но Цыпа не успокаивалась. Она хотела летать и не понимала, почему у неё это не получается. Иногда, когда становилось совсем уж невмоготу, пыталась взлететь на забор, поскольку ей всегда казалось, что оттуда до неба крылом подать, но каждый раз, не долетев самую малость, падала, вызывая всеобщий смех...

До тех пор, пока курочка Цыпа была молода, обитатели птичьего двора относились к её увлечению как к невинному озорству глупого птенца - спокойно и равнодушно, но всё изменилось после того, как у неё самой появились цыплята. Её попытки летать стали вызывать у окружающих раздражение и даже злобу. Птицам не нравилась курица, вносившая сумятицу в их души, и они, сами втайне мечтавшие о полёте, старались при любой возможности ущипнуть её. Однако чем больше обитатели двора обижали Цыпу, тем сильнее крепло её желание летать... Время неумолимо шло. Цыплята подрастали, и курица Цыпа, всецело занятая их воспитанием, постепенно смирилась с ролью клуши. Она даже стала находить маленькие радости в сытой и беспечной жизни птичьего двора, пока однажды осенью внезапно не услышала тревожный звук, доносящийся с неба. Цыпа подняла голову и увидела, как с севера, выстроившись в клин, над ними пролетала стая необычных птиц. Это были журавли. Не зная, отчего, Цыпа разволновалась. Она с громким кудахтаньем забегала по двору, скидывая с лап налипшую грязь, а потом, внезапно для самой себя, прыгнула вверх и - о чудо! - взлетела-таки на забор. Все вокруг так и ахнули. Сидя на заборе, Цыпа размахивала крыльями и изо всех сил пыталась удержать равновесие...

Павел замолчал. Взяв с ночного столика стакан с водой, сделал два небольших глотка.

- Она упала? - с тревогой спросила Анечка.

- Конечно, нет! Ведь до неба было крылом подать! Цыпа вспорхнула с забора, догнала журавлей, пристроилась в хвост к последнему из них и, оглашая окрестности счастливым кудахтаньем, улетела.

- Куда?

Сделав ещё один глоток, Павел пожал плечами:

-  Не знаю. Наверное, куда-нибудь на юг.

Анечка всхлипнула:

- А как же цыплятки?

- Какие цыплятки?

- Ну, как же! Ты же говорил: у неё были цыплятки!

- Ах, да! - вспомнил Павел. - Действительно, были. Они сбились в один жёлтый комок и стали ждать, когда к ним вернётся мама. Вот и всё.

Анечка захныкала.

- Как это всё? Цыпа, что же, выходит, бросила их?

- Нет, - поспешил успокоить дочь Павел. - Она просто улетела. На время. Пройдёт зима, и весной вместе с журавлями она обязательно вернётся обратно!

- Ты меня обманываешь, - продолжала хныкать Анечка.

- Ну что ты! Я же сам придумал эту сказку. И значит, всё будет так, как я захочу.

Анечка вытерла кулачком нос. Благодарно прижалась к отцу мокрой щекой и облегченно вздохнула.

- Это хорошо. Спокойной ночи, папа!

- Спокойной ночи, доченька!

- Спокойной ночи, мама!

Лариса пожелала дочери спокойной ночи и напоследок, не удержавшись, язвительно заметила Павлу, что никогда не слышала более глупой сказки, чем та, которую он только что рассказал.

 

Ужинали вместе. Лида взахлёб рассказывала о представлении, которое они с классом готовят к новогодним праздникам, и радовалась тому, что не кого-нибудь, а именно её выбрали Снегурочкой.

- Представляете, все девочки хотели быть Снегурочкой, а стала ею я!

- Ты давай доедай, а то сил играть не будет, актриса! - подвинув тарелку поближе к дочери, Лариса перевела взгляд на Павла. Спросила:

- Ну а ты чего не ешь?

- Да так. Устал что-то.

-  Работы много было?

Поднявшись из-за стола, Павел открыл форточку. Вытащил из кармана пачку сигарет и закурил.

- Да. Весь день рубероид таскали. То с площадки на машины, то с машин на площадку.

- А ты чего тут сидишь? - накинулась Лариса на Ирину. - А ну давай ешь!

- Не хочу. Сколько времени?

Павел посмотрел на часы:

- Половина седьмого.

- Всё, я побежала!

Лариса решительно перегородила дорогу дочери:

- Сначала доешь, а потом пойдёшь!

-  Ну, мама!..

- Я кому сказала!

Ирина нехотя села и со злостью ткнула вилкой в сосиску.

Прищурив из-за дыма один глаз, Павел внимательно посмотрел на дочь. Спросил, куда это она так торопится.

- Никуда, - буркнула Ирина. - Надо мне!

- А я знаю! - засмеялась Лида. - У неё в семь часов свидание.

-  Чего? - изумилась Лариса. - Какое ещё свидание?

Все посмотрели на Ирину: Павел и Анечка с удивлением, Лида со смехом, а Лариса с нескрываемым раздражением.

- Ещё молоко на губах не обсохло! - крикнула она. - Свидание. Я тебе покажу свидание! Никуда не пойдёшь!

- Пойду!

- А я сказала, не пойдёшь!

- Папа! - взмолилась Ирина. - Ну, хоть ты скажи ей!

Выпустив изо рта колечко дыма, Павел добродушно улыбнулся:

- Да ладно тебе, мать. Пусть идёт. Всё равно не удержишь.

Удивлённо посмотрев на мужа, Лариса разочарованно покачала головой:

- Ну, ну... Выходит, ты у нас добренький, хороший, а я, значит, плохая. Так?

- Да нет же! - обнял жену за плечи Павел.

- Убери руки!

Павел засмеялся и отошёл в сторону.

Сев за стол, Лариса задумалась.

- Ладно... - сказала она, после небольшой паузы. - Раз моё слово для вас уже ничего не значит, идите вы куда хотите.

Ирина радостно вскочила с места:

- Так я побежала?

- Пожалуйста. Только сначала вымой посуду!

Ирина чуть не заплакала. Она с надеждой посмотрела на отца, однако тот только бессильно развёл руками.

- Вымой за меня, - обратилась Ирина к Лиде. - А я тебе потом тоже когда-нибудь помогу. Ладно?

Дожёвывая последний кусочек, Лида выбежала из-за стола:

- Не могу! У меня через десять минут репетиция в школе.

- Опоздаешь, ничего страшного.

Лида непонимающим взглядом посмотрела на сестру:

- Как это - опоздаешь? Ты что, забыла? Я же Снегурочка!

Ирина топнула ногой.

-  Что же мне делать? - заныла она. И снова обратилась к матери: - Мам, ну вымой сама. Пожалуйста!

- Я тоже не могу.

- Почему?

Лариса вытянула вперёд правую руку. Растопырила пальцы и, чуть склонив голову, с удовольствием поглядела на них:

- У меня сегодня маникюр. Смотри! Нравится?

- О, боже! - театрально схватившись за голову, Ирина протяжно застонала.

Павел тщательно затушил сигарету в пепельнице. Закрыл форточку и подошёл к мойке.

- Ладно, - сказал он, обращаясь к дочери, - беги уж. Я вымою.

- Ура! - Ирина подскочила к отцу и чмокнула его в щёку.

- Не смей!

Все, кто в этот момент находились на кухне, с удивлением и страхом посмотрели на мать.

- Ты чего? - спросил Павел.

- Я же ясно сказала: пусть она сначала вымоет посуду, а потом уже идёт куда хочет! 

- Да ладно, мать, сам вымою, впервые, что ли... - Павел взял в руки грязную тарелку и... тут же пожалел об этом.

Приступы истерики у Ларисы протекали по-разному. Иногда она ругалась и била посуду, иногда, закрывшись в спальне, тихо плакала в подушку, иногда целыми днями не разговаривала с домочадцами и на все обращённые к ней вопросы отвечала высокомерной усмешкой, но никогда с ней не происходило ничего подобного тому, что произошло в следующее мгновение.

Уронив стул, Лариса вскочила с места. Сверля Павла глазами, подняла с пола стул и сделала угрожающий шаг вперёд.

Завизжав, девочки бросились из кухни. Не отводя от мужа пристального взгляда, Лариса прошептала глухим голосом:

- Не смей!

- Да я ничего... Успокойся, - также шёпотом ответил Павел. После чего вытер тарелку ладонью и аккуратно положил её обратно в раковину.

- Пусть она сначала вымоет посуду...

- Да-да, пусть.

- ...а потом уже идёт куда хочет!

- Конечно, конечно. Ты, главное, не волнуйся.

Сузив глаза, Лариса медленно покачала головой:

- Пожалел, значит. Эх, ты!

Павел виновато развёл руками:

- Ей очень надо.

Лариса ещё некоторое время постояла, сверля мужа глазами, потом внезапно успокоилась и села на стул, который до этого держала в руках.

- Ну да. И Лидочка говорит: ей надо.

- Да, - подтвердил Павел.

- Хорошо. Раз всем надо, пусть идут. Я, кстати, тоже пойду.

С этими словами Лариса встала и решительно вышла из кухни.

Павел бросился за ней.

- Куда ты? Я с тобой!

Лариса резко остановилась. Ткнула кулачком мужу в грудь и сказала, что он останется дома мыть посуду. Развернулась и перед тем, как зайти в спальню переодеться, без тени улыбки погрозила ему пальцем.

 

Лариса вернулась за полночь. С хмурым видом прошла в ванную комнату, где долго плескалась под душем, выпила на кухне стакан воды и только после этого отправилась в спальню.

Павел включил свет. Спросил:

- С тобой всё в порядке?

Утвердительно кивнув, Лариса повернулась к нему спиной.

Сняла с себя халат и надела ночную рубашку.

- А где ты была столько времени, если не секрет?

Лариса сказала: в ресторане.

Казалось, ответ не удивил Павла. Наклонив голову, он задумчиво потёр ногтем грязное пятно на пододеяльнике.

- Тебе понравилось?

- Да. Это дорогой ресторан.

Павел склонился над пододеяльником ещё ниже. Потом выпрямился и произнёс бодрым голосом:

- Вот и хорошо! Тебе давно надо было отдохнуть, развеяться. Честно говоря, мне следовало бы позаботиться об этом раньше. Извини.

Лариса посмотрела на мужа долгим испытывающим взглядом. Покачала головой и, в ответ на пожелание спокойной ночи, обозвала его уродом.

 

Прошло несколько дней. Как обычно, забрав по пути с работы Анечку из детского сада, Павел пришёл домой и с удивлением обнаружил, что впервые за многие годы Ларисы к его приходу дома не оказалось. На вопрос: «Где мама?» - Ирина молча протянула записку.

Павел взял её и прочитал:

«Прощайте, мои дорогие! Так получилось, что я вынуждена покинуть вас. Не знаю, как мне объяснить свой поступок. В общем, знайте: я ушла потому, что боялась сойти с ума. Потому что невозможно не сойти с ума, глядя на то, как стены кухни день ото дня сжимаются подобно каменному кольцу, а потолок вот-вот упадёт на плечи. Не дай вам Бог когда-нибудь ощутить это!.. Ах, если бы вы, мои дорогие, знали, как мне тяжело расставаться с вами! И лишь сознание того, что вам без меня будет лучше, немного успокаивает мою совесть... Простите меня, если сможете, и прощайте».

Дальше, внизу, вместо дважды крест-накрест зачёркнутых слов «Ваша мама», стояла другая подпись, сделанная рукой Ларисы же: «Курица Цыпа».

Ещё раз внимательно перечитав письмо, Павел, посмотрел на Ирину.

- В чём дело? - спросил. - Что случилось?

Ирина кивнула в сторону окна, выходящего во двор. С балкона она видела, как мама с чемоданом в руках садилась в белую иномарку.

Пытаясь понять, о чём идёт речь, Анечка смотрела то на сестру, то на отца и под конец, догадавшись, что они говорят о маме, захныкала:

- Где мама-а-а?

Павел поднял голову. Глупо хихикнул и по-птичьи замахал руками:

- Улетела ваша мама.

Анечка тут же перестала плакать.

- На юг? - живо спросила она.

- А то куда же? На юг.

Анечка задумалась. Потом повернулась к сёстрам и решительно заявила:

- Значит, мама скоро вернётся.

- Когда? - спросила Лида.

- Весной! С журавлями!

Ирина усмехнулась:

- Как же, вернётся она. Жди теперь!

Снисходительно посмотрев на старшую сестру так, как это умела делать она одна - сверху вниз, Анечка кивнула в сторону отца.

- Ничего ты, Ира, не понимаешь, - сказала она. - Эту сказку придумал папа. И значит, всё будет так, как он захочет! Ведь, правда, пап?

Павел растерянно кивнул, а после, когда дочери разошлись по своим делам, он закрылся в кухне и весь вечер просидел у окна. Прикуривая одну сигарету от другой, он придумывал новую сказку, в которой её главная героиня -  белая голубка - была так привязана к голубятне, что каждый раз непременно возвращалась домой после того, как её выпускали на волю полетать.